Утопленник из Блюгейт-филдс

— Нет, нет! — замахал руками Гилливрей. — Не комнату. Гораздо лучше. Я нашел проститутку. Теперь у нас есть доказательства того, что Джером прибегал к продажной любви. Я получил даты, время, места, все — и Джером однозначно опознан по фотокарточке!
Питт с отвращением выпустил задержанный вдох. Он не желал иметь дело с этими грязными — и совершенно бесполезными — фактами. У него перед глазами возникло лицо Эжени Джером, и он пожалел о том, что Гилливрей проявил самодовольное рвение и добился успеха. Черт бы побрал Мориса Джерома! Черт бы побрал Гилливрея! А заодно и Эжени, за ее слепую наивность!
  
— Бесподобно, — язвительно заметил инспектор. — И абсолютно бессмысленно. Мы пытаемся доказать, что Джером развлекался с малолетними подростками, а не покупал услуги уличных женщин!
— Но как вы не понимаете! — Гилливрей склонился над столом, и его сияющее торжеством победы лицо оказалось всего в каком-нибудь футе от лица Питта. — Эта проститутка и есть малолетний подросток! Его зовут Альби Фробишер, ему семнадцать лет — он всего на год старше Артура Уэйбурна. Этот Фробишер клянется, что знаком с Джеромом уже четыре года, и тот все это время имел с ним интимные отношения! Больше нам ничего не нужно. Фробишер даже говорит, что Артур Уэйбурн занял его место — Джером сам в этом признался. Вот почему до сих пор Джерома ни в чем не подозревали — он больше ни к кому не приставал. Он платил за удовлетворение своей извращенной похоти — до тех пор, пока не воспылал страстью к Артуру. И тогда, совратив Артура, он перестал встречаться с Альби Фробишером — поскольку необходимость в этом отпала. Это все объясняет, разве вы не видите? Все встало на свое место!
— А как насчет Годфри — и Титуса Суинфорда?
Почему Питт начал возражать? Как сказал Гилливрей, все встало на свои места; даже был получен ответ на вопрос, почему Джерома до сих пор ни в чем не подозревали, почему он так мастерски владел собой, почему внешне выглядел безупречным — до случая с Годфри.
— Итак? — повторил инспектор. — Как насчет Годфри?
— Понятия не имею.
На мгновение Гилливрей был сбит с толку. Затем в его глазах мелькнуло прозрение, и Питт без труда прочитал его мысли. Гилливрей решил, что инспектор ему завидует, поскольку это он, Гилливрей, а не Питт, отыскал недостающее звено.
— Быть может, совратив новую жертву, Джером решил больше не платить за интимные услуги? — предположил напарник. — Или, быть может, Альби задрал цену. Может быть, у Джерома возникли проблемы с деньгами? Или, скорее всего, он просто вошел во вкус, общаясь с юношами благородного происхождения — прикоснувшись к высшему классу… Возможно, он предпочел неискушенность девственника весьма потертому опыту профессионального торговца телом?
Взглянув на гладкое, холеное лицо Гилливрея, Питт проникся к нему ненавистью. Возможно, то, что он сказал, соответствовало действительности, однако самодовольная легкость, с какой эти слова вылетели между идеально ровными зубами, вызывала у инспектора отвращение. Гилливрей говорил о гнусных извращениях, о деградации личности, испытывая при этом не больше мучительной боли, чем если бы речь шла о меню на ужин. Что у нас на сегодня, бифштекс или жареная утка? А может быть, пудинг?
— Похоже, вы подумали обо всех мелочах, — сказал инспектор, скривив губы, тотчас же объединяя Гилливрея с Джеромом — если и не по конкретным поступкам, то по устремлениям, по характеру мышления. — Мне следовало бы дольше задержаться на этих вопросах, и тогда, возможно, я до всего дошел бы сам.
От прилива крови лицо Гилливрея стало ярко-пунцовым, однако он не смог подобрать ответ, не содержащий слов, которые только подкрепили бы обвинение Питта.
— Что ж, полагаю, у вас есть адрес этого парня, торгующего своим телом? — продолжал Томас. — Вы уже сообщили мистеру Этельстану?
Лицо Гилливрея тотчас же прояснилось, чувство удовлетворения вернулось подобно приливной волне.
— Да, сэр, без этого никак нельзя было обойтись. Я встретил его, вернувшись в участок, и он спросил у меня, есть какие-либо успехи в расследовании. — Гилливрей позволил себе улыбнуться. — Мистер Этельстан обрадовался.
Питт легко поверил в это, даже не глядя на злорадство в глазах Гилливрея. Ему пришлось сделать над собой огромное усилие, чтобы скрыть собственные чувства.
— Да, — сказал он. — Не сомневаюсь в этом. Где этот Альби Фробишер?
Гилливрей вручил ему листок бумаги. Инспектор прочитал адрес. Это был дом с комнатами внаем, пользующийся определенной репутацией, — расположенный в Блюгейт-филдс. Как это удобно, как это подходит!
На следующий день, уже ближе к вечеру, Питт наконец застал Альби Фробишера дома, причем одного. Он жил в обветшалом здании с грязным кирпичным фасадом в переулке, отходящем от одной из главных улиц. Оконные рамы и деревянная дверь дома облупились и разбухли от сырого воздуха с реки.
За входной дверью простиралась ярда на три конопляная циновка, призванная впитывать грязь с улицы, принесенную на ботинках, а за ней начинался порядком вытертый ковер ослепительно-красного цвета, который наполнял коридор неожиданным теплом, создавая иллюзию того, будто вошедший попадал в более чистый, более богатый мир, где за закрытыми дверями и на освещенных газовыми рожками верхних этажах, куда вели полутемные лестницы, его ждало что-то хорошее и светлое.
Питт быстро поднялся наверх. Несмотря на то, что ему уже несчетное число раз приходилось бывать в борделях, притонах, питейных забегаловках и работных домах, он с непривычки чувствовал себя неуютно, оказавшись в заведении мужской проституции, особенно если учесть, что в этом месте работали и подростки. Это был самый низменный из человеческих пороков; и при мысли о том, что кто-нибудь, хотя бы только другой посетитель, на мгновение вообразит, будто он пришел сюда ради услуг, которые здесь оказывают, инспектор густо покраснел, и у него в душе все перевернулось.
Последний лестничный пролет Питт пробежал, перепрыгивая через ступеньку. Резко постучав в комнату номер четырнадцать, он тотчас перенес вес тела на одну ногу и развернулся боком, готовый навалиться на дверь, если та не откроется. От мысли, что он стоит здесь, на лестничной площадке, умоляя впустить его, у него по груди потекли струйки жаркого пота.
Но выбивать дверь не пришлось. Она мгновенно чуть приоткрылась, и тихий, робкий голос спросил:
— Кто там?
— Инспектор Питт, полиция. Вчера вы говорили с сержантом Гилливреем.
Дверь сразу же широко распахнулась, и Питт шагнул внутрь. Первым делом он непроизвольно оглянулся, проверяя, нет ли в комнате кого-либо еще. От сводника или сутенера вряд ли можно было ожидать насилия, и все же могло случиться всякое.
Комната была богато украшена, с кружевными покрывалами и алыми и пурпурными подушечками, с газовых рожков свисали стеклянные подвески. На мраморном столике рядом с огромной кроватью стояла бронзовая статуэтка, изображающая обнаженного мужчину. Плюшевые шторы были задернуты, воздух был спертым и приторным, словно запах человеческих тел попытались прикрыть сильным ароматом духов.
Тошнота, накатившая на Питта, продолжалась всего одно мгновение, после чего ее сменила удушающая жалость. Сам Альби Фробишер оказался еще более миниатюрным, чем был Артур Уэйбурн, — возможно, такого же роста, хотя сказать это было трудно, поскольку Питт никогда не видел Артура живым, но гораздо более щуплый. Тело Альби было по-девичьи худое, кожа белая, лицо лишено растительности. Вероятно, он рос, перебиваясь теми крохами съестного, что ему удавалось выпросить или украсть, до тех пор пока не стал достаточно взрослым, чтобы продавать свое тело. Несомненно, к этому времени хроническое недоедание уже оказало необратимое действие. Альби Фробишеру суждено было до конца своих дней оставаться маленьким. Возможно, в старости он станет дряблым, — хотя вероятность дожить до старости была для него ничтожной, — но он никогда не будет полным, круглым. И, вероятно, в своем ремесле он больше ценился с этой хрупкой, почти детской внешностью. В нем была какая-то иллюзия невинности — по крайней мере в физическом плане, — но его лицо при ближайшем рассмотрении показалось Питту таким же изнуренным, огрубевшим, как и лица тех женщин, что зарабатывали на жизнь, торгуя собой на улице. В этом мире Альби Фробишер уже ничему не удивлялся, и он мог надеяться только на то, что еще какое-то время будет влачить свое жалкое существование.