Утопленник из Блюгейт-филдс

— Хуже того, — покачал головой Суинфорд. Его широкий рот округлился, словно воздух в комнате наполнился горечью. — Это еще не все. Энсти сказал, он был заражен болезнью и передал ее Артуру… Бедный мальчик!
— Болезнью? — побледнел Вандерли. — О господи! Это ужасно! Насколько я понимаю, никаких сомнений быть не может?
— Сифилисом, — уточнил Суинфорд.
Отступив назад, Вандерли опустился в большое кресло и зажал кистями глаза, словно стараясь скрыть свое потрясение и в то же время отгородиться от непрошеных образов, возникших у него в сознании.
  
— Как все это гнусно, черт побери! Какая… какая отвратительная мерзость! — Помолчав, Вандерли рывком вскинул голову и пристально посмотрел на Питта. Глаза у него были такие же серые, как и у Фанни. — И что вы намерены предпринять по этому поводу? — Он замялся, лихорадочно подбирая нужные слова. — Боже милосердный, если все это правда, зараза могла расползтись куда угодно — поразить любого!
— Мы стараемся выяснить об этом человеке все возможное, — ответил Питт, сознавая, что этого недостаточно, совсем недостаточно. — Нам известно, что он вел себя чересчур откровенно с другими детьми, другими мальчиками, однако до сих пор мы не смогли установить, где именно происходили его интимные встречи с Артуром — и где Артур был убит.
— Черт возьми, какое это имеет значение! — взорвался Вандерли, вскакивая на ноги. Его гладко выбритое точеное лицо вспыхнуло, мышцы напряглись. — Вам же известно, что это сделал Джером, ведь так? Помилуй Бог, инспектор, если он был так помешан на своей страсти, он мог снять комнату где угодно! Вы же не настолько наивны, чтобы не понимать этого — в конце концов, это ведь ваше ремесло!
— Я это понимаю, сэр. — Питту пришлось приложить все силы, чтобы не повысить голос, чтобы не выдать свое отвращение и нарастающее чувство беспомощности. — Но я все равно считаю, что обвинение будет гораздо более прочным, если мы сможем разыскать эту комнату — а также кого-нибудь, кто видел Джерома там, быть может, хозяина, который принимал у него деньги, все равно кого, что-либо более определенное. Видите ли, пока что мы можем доказать только то, что Джером приставал к Годфри Уэйбурну и Титусу.
— А что вам еще нужно? — воскликнул Суинфорд. — Едва ли Джером совращал мальчишку при свидетелях! Он извращенец, преступник, бог знает где заражающий всех этой грязной болезнью! Но он не дурак, он никогда не терял из виду такие мелочи, как необходимость замести за собой следы!
Вандерли провел рукой по волосам, внезапно снова становясь спокойным и выдержанным.
— Нет, Мортимер, инспектор прав. Ему нужно знать больше. В Лондоне десятки тысяч комнат внаем, и он ни за что не разыщет ту, которая нужна, если только ему случайно не повезет. Но он может найти что-нибудь другое, кого-нибудь, кто знал Джерома. Не думаю, что бедняга Артур был единственным. — Он угрюмо опустил взгляд, и его голос стал тише. — Я хочу сказать… этот человек был рабом своей слабости.
— Да, конечно, — согласился Суинфорд. — Однако это работа полиции, а не наша, слава Богу. Мы не должны загружать себя тем, что еще было нужно Джерому — и зачем. — Он повернулся к Питту. — Вы поговорили с моим сыном — я готов считать, что этого достаточно, но если нет, вы должны продолжать расследование везде, где считаете нужным, на улицах или где бы то ни было еще. Не знаю, что вам еще может понадобиться.
— Непременно должно быть что-то еще.
Питт был в растерянности. Ему было известно так много, и в то же время так мало: объяснения, ставившие все на свое место, — растущая безысходность, вполне объяснимая, одиночество, чувство обделенности. Достаточно ли будет этого, чтобы повесить человека, повесить Мориса Джерома за убийство Артура Уэйбурна?
— Да, сэр, — произнес инспектор вслух. — Да — мы будем искать, повсюду, где только сможем.
— Хорошо. — Суинфорд кивнул. — Хорошо. Что ж, принимайтесь за дело! Всего хорошего, инспектор.
— До свидания, сэр. — Питт молча прошел к Двери и открыл ее. Выйдя в коридор, он забрал у лакея шляпу и пальто.
Шарлотта отправила Доминику письмо, в котором настойчиво просила его ускорить шаги по Устройству знакомства с Эсмондом Вандерли. Она сама смутно представляла себе, что надеялась узнать, однако сейчас как никогда важно было предпринять эту попытку.
И вот наконец сегодня пришел ответ, в котором Доминик сообщал, что может, если она хочет, проводить ее на вечеринку, хотя он и сомневался, что ей там будет интересно. В приписке он спрашивал, есть ли у нее что-нибудь подходящее, потому что сборище собиралось модное и даже немного вызывающее. Если Шарлотта решит ехать, он заедет за ней в своем экипаже в четыре часа.
У Шарлотты в голове все смешалось. Разумеется, она поедет! Но что ей надеть, чтобы не опозорить Доминика? Модное и вызывающее! Эмили до сих пор не вернулась в Лондон, так что одолжить наряд у нее было нельзя, даже если бы было время. Взбежав наверх, Шарлотта распахнула настежь дверцы гардероба. Сперва она ощутила надежду. Все ее платья были сшиты по прошлогодней моде — ну или, в крайнем случае, по позапрошлогодней. Но все они были сугубо практичными — а разве можно дать наряду более уничижительную оценку? Ну кому сейчас была нужна их практичность?
Вот бледно-лиловое платье двоюродной бабушки Веспасии, которое ей дали на похороны. С черной шалью и черной шляпкой оно выглядело траурным — и очень подходящим. Достав платье, Шарлотта критически его оглядела. Определенно, оно было роскошным и очень строгим — облачение герцогини, и притом престарелой. Но если отрезать высокий воротник, сделав откровенный вырез, и выпустить рукава из-под пелерины, платье станет выглядеть гораздо более современно — больше того, по-авангардистски!
Блестящее решение! Эмили гордилась бы ею. Не давая себе времени передумать, Шарлотта схватила с ночного столика ножницы для вскрытия писем и принялась за работу. Она знала, что если остановится и задумается о том, что делает, то потеряет всю свою решимость.
Работа была завершена вовремя. Шарлотта уложила волосы в высокую прическу (ах, если бы только Грейси умела прислуживать знатным дамам!), покусала себе губы, наполняя их алой кровью, и пощипала щеки, придавая им цвет, после чего сбрызнула себя лавандовой водой. Когда приехал Доминик, она величественно выплыла ему навстречу, держа голову высоко поднятой, стиснув зубы, не смотря ни вправо, ни влево и уж тем более не на Доминика, чтобы узнать, что он о ней думает.
Когда они сели в экипаж, Доминик открыл было рот, собираясь сделать какое-то замечание, затем слабо улыбнулся, несколько смущенный, и снова закрыл рот.
Шарлотте хотелось верить, что она не выставляет себя на всеобщее посмешище.
Вечеринка оказалась не похожа на все те, где ей приходилось бывать прежде. Она проходила не в одном зале, а сразу в нескольких, богато украшенных, хотя обстановка и показалась Шарлотте чересчур навязчивой, подражающей в одном помещении двору последних французских королей, в другом — дворцу турецкого султана, а в третьем — чему-то восточному, с расшитыми золотом шелковыми ширмами. В целом атмосфера была помпезной и несколько вульгарной; у Шарлотты возникли серьезные сомнения в том, мудро ли она поступила, явившись сюда.
Но если она и беспокоилась насчет своего платья, выяснилось, что все ее опасения были напрасны; некоторые наряды были настолько вызывающими, что в сравнении с ними молодая женщина почувствовала себя одетой чрезвычайно скромно. И действительно, хотя ее платье открывало довольно смелым вырезом грудь и оголяло плечи, глядя на него, не возникало тревожного ощущения, что оно полностью сползет с тела, предрекая катастрофу. А Шарлотта, оглянувшись по сторонам, пришла к выводу, что именно эта опасность угрожает нарядам кое-кого из присутствующих дам. Если бы бабушка их увидела, ее хватил бы апоплексический удар! Молодая женщина стояла и наблюдала за ними, удерживая Доминика за руку, чтобы он не улизнул, оставив ее одну. Поведение некоторых гостей было настолько откровенным, что его ни за что не потерпели бы в тех кругах, в которых Шарлотта вращалась до своего замужества.