Про Чира и других

Не верится — и все тут!
К еде он не привередлив. Хоть червя дождевого дай, хоть муху какую. И от крошки хлебной не отказывается. Одно нас с Аленкой смущает. Сиднем сидит, словно курица-наседка, раскрылившись. Пальцем в крыло ткнешь — подберет его. А немного погодя опять на все гнездо растопорщится. Кочка и кочка. Только глазок хитрый посверкивает. И что за птенец такой? Не бегает, не летает, а как увидит — корм несут, крыльями взмахнет, упрется ими в края гнезда и то присядет, то подскочит, да быстро так. Настоящий пляс вприсядку, иначе и не назовешь. Корм схватил — пляске конец. И каждый раз такое проделывает. Наверное, у всех кукушат привычка — корм завидев, плясать. А как начнет он перья топорщить да крыльями махать, птенцы поменьше, послабее и выпадут из гнезда, ведь оно тесное. Конечно, умей птенцы соображать хоть маленько, они бы как-нибудь во время этой пляски уцепились лапками и держались, чтобы не выпасть. А так что же, много ли надо беспомощным? Чуть задел, и все…
Ну, ладно. Дни идут, кукушонок растет. Уже больше скворца стал. Мы с Аленкой решили, как только он начнет куковать — выпустим на волю. Пусть в лес летит. Взрослые кукушки питаются гусеницами, колюче-лохматыми, страшными пожирательницами хвойных деревьев. Никакие другие птицы не едят этих гусениц. Только кукушки и спасают хвойные леса от них.
Я видела пихтовые деревья, объеденные прожорливыми гусеницами. Правда, деревьев таких было немного. Страшно на них смотреть. Заплетены серой паутиной, хвоя пожелтевшая, реденькая, стволы сплошь в дырочках. Это гусеницы понаделали себе ходы. Значит, здесь кукушки не жили. Вот гусеницам и было раздолье. Погубили такие высокие, сильные деревья. А живи там хоть несколько кукушек, разве бы они допустили свой лес до гибели? Конечно, нет.
Не скажу, что кукушонок к нам сильно привык. Но что он нас узнавал, это точно. И вдруг его словно подменили. Хотела угостить паутом (так в наших краях называется овод), а он как клюнет меня за палец. Больно. Раньше такого за ним не водилось. По спинке гладишь легонько, а он только головой вертит, глазком веселым поглядывает. И вот на тебе! За палец клюнул и паута не взял. Из гнезда выскочил, стал биться в оконное стекло. Потом начал он летать по комнате и, как слепой, на стены натыкался. Совсем кукушонок обезумел. Я испугалась — убьется. Еле его изловила. Усадила в гнездо, накрыла темным платком. Пусть успокоится. Так он и сидел под платком до вечера. Сняла я платок, чтобы покормить кукушонка на ночь, и что же вижу?
Сидит на подоконнике птица дикая. Длинные крылья концами острыми сходятся над хвостом внахлест, хвост-лопаточка приподнят, шея вытянута…
«Все, — подумала я, — ни одной минуты сидеть на подоконнике такая не будет». Она приготовилась лететь. Вот и вырос наш кукушонок, а мы не заметили.
Лесная птица в доме. Разве можно такое? Я створку окна открыла — лети!
Она выпорхнула. В небо. От нашего дома лес недалеко, и кукушка полетела к нему.
Откуда ни возьмись — ласточки. Кинулись за ним в погоню. Окружили, пищат. А он летит себе, будто в небе кроме него и нет птиц. Ласточки и отвязались. Я смотрела, пока наш питомец не скрылся в лесу, и жалела, что Аленка не увидела, как хорошо он умеет летать.
Но что поделаешь… Не могла же я держать птицу, если настало ей время лететь!
  
ЧИР
   
Певун
 
Утром меня разбудили птичьи крики. Я соскочила с кровати — и к окну. Вижу: вокруг скворечника мельтешат птицы и пищат что есть силушки.
Да это же скворцы! Рано они нынче пожаловали. Вот и сугроб еще не весь истаял в палисаднике. А в лесу еще полно снегу. К вечеру на дорогах лужи сковывает ледок, но коль скворцы прилетели, вот-вот хлынет тепло.
 
Но почему скворцы так раскричались? Может, скворечник заселили воробьи? Смотрю, что дальше будет. А дальше — они всем скопом как бросятся к окошечку. И на крылечке домика куча мала получилась. Клюются, крыльями машут. Один было сунулся в окошко, да ничего не вышло. Сразу трое молодцов как хватят беднягу за хвост и вышвырнули. Понятно! Жилье не могут поделить.
А жилье хорошее. Кто-то из прежних жильцов нашего дома нашел в лесу сосенку с дуплом, отпилил сколько надо, приладил пол, крышу, крылечко. А затем прибил скворчиный дом к высокой жердине, чтобы окошечко выходило на восток. Живи, крылатый сосед, на здоровье!
Свистя, сшибаются короткие крылья, реют в воздухе выдранные черные пушинки. Драка затеялась не на шутку. Но вот все как шарахнутся прочь. Испугались, что ли, кого? Я распахнула окно и услышала, что в скворечнике котенок мяукает. Да как же он туда забрался?
Драчунов уже и след простыл, а котенок в скворечнике орет, будто хвост ему прищемили. Ведь ухитрился же забраться, чертенок. Окошечко-то совсем маленькое.
Котенок затих, видно, освободил свой хвост, сейчас вылезет. Так и есть! Кот, да не тот. Выглянул из окошечка… скворец. Огляделся, нет ли кого поблизости, и выпорхнул на крышу своего, отвоеванного хитростью, домика.
Большеголовый, весь какой-то взъерошенный, но вид предовольный.
Если среди птиц бывают чудаки, то он самый и есть чудак. То по-кошачьи мяукал, теперь вот петуха передразнивает. Крыльями хлопает, шею вытягивает, лапами шаркает, вот-вот закукарекает. И закукарекал. Не вполне по-петушиному, но очень похоже. Потом запел свою, скворчиную песню. Песня была длинная, веселая и задиристая. Но что толку петь, если тебя не слышат друзья?
Скворец улетел и скоро вернулся со скворцом поменьше, должно быть, скворчихой. Скворец сразу на крылечко сел, коротко свистнул, наверное, позвал подружку и скрылся внутри своего жилья. Скворчиха за ним не полезла. Она облетела вокруг скворечника и уселась на забор палисадника. Конечно же, она помнила, как в домике мяукала кошка.
А он — то в гнездо, то из гнезда да все что-то наговаривает, нащебетывает. Я себе перевожу его щебет, и так оно складно выходит: «Ты не бойся, милая. Никакого кота там нет. Ну сама подумай: ему же не пролезть в окошечко. Видишь, я и то еле протискиваюсь».
Уговорил-таки скворчиху. Забралась она в домик. Старый скворец, а он, конечно же, был старый, молодому разве такое выдумать, умел не только передразнивать кошек, петухов, он умел и петь разными птичьими голосами.
Утро он обычно начинал звонкой трелью жаворонка. Скворец поет, а мне представляется поле в зеленых волнах пшеницы, а над полем небо синее-синее. Зальется Певун (так мы с Аленкой его прозвали) жаворонковой песнею да вдруг и оборвет ее, другое заведет. И вот уже бежит по гладкому песочному бережку куличок-тонконожка. Бежит по самой кромке воды — лапки черные мочит, хвостишком покачивает, свистит. Умолк и куличок. Новую песню начал Певун. А этот, не знаю, кто он, но, должно быть, большой и мохнато-темный, хохочет дико… Много песен умеет петь Певун.
Он любит сидеть на крыше скворечника. Сидит неказистый, взъерошенный и поет, заливается, то соловьем, то другой голосистой птахой. Поет, пока из окошечка не выглянет аккуратная, будто прилизанная головка скворчихи и пропищит:
 
— Хватит горло драть! Берись-ка за дело.
Певун камнем сорвется вниз, схватит какую попало соломинку и в гнездо. Только он из скворечника, а соломинка за ним. Видно, не понравилась скворчихе, вот и вышвырнула. И сама тут же выскочит на крылечко, крылья топорщит, кричит резко, видно, ругается:
— Ты зачем, лодырь этакий, всякую дрянь в гнездо тащишь?
А его и след простыл. Приходится скворчихе самой для гнезда мягкие перышки да пушинки искать.
  
Когда зацвела черемуха
 
Вскоре тепла не стало. Пришли ночные холода и угнали туманы, пахнущие талой землей, а на полях по утрам заблистал игольчато иней.