Дело смерти (ЛП)

— Я говорил с твоими друзьями вчера, пока ты дремала, — успокаивает он меня. — Они спрашивали о тебе. Они все беспокоятся. Ты важна для них, Сид.
— Ладно, — говорю я, допивая последние глотки кофе. — Просто жаль, что я не могу сказать им, что вчера смотрела фильм.
Оказалось, примерно в тот момент, когда Майк Майерс начинает читать свой поэтический слэм о Харриет, я вспомнила, что уже видела этот фильм. Но все равно было здорово. И видеть, как смеется Кинкейд — так, согнувшись пополам — было для меня совершенно ново.
  
Думаю, это приблизило меня на один шаг к тому, чтобы влюбиться в него.
— Ты можешь сказать им, но только если хочешь, чтобы они возненавидели тебя от зависти, — шутит он.
Он, наверное, прав.
После завтрака Кинкейд провожает меня до поселения, и к тому времени, как я добираюсь туда, промокаю насквозь. Он оставляет меня, говорит, чтобы я позже нашла его в его офисе или на лодке, и мне требуется много усилий, чтобы войти в общую гостиную.
Но как только я это делаю, все, кто там сидел, бегут ко мне. И не только Лорен, Мунавар и обычная компания; а еще Кристина, Тошио и Альберт, люди, с которыми я обычно не общаюсь.
— Мы так за тебя волновались.
— Мы думали, тебя отправили домой.
— Боже, это было так страшно.
— Я думал, что никогда тебя больше не увижу.
— Ты так и не узнала, что случилось с Клэйтоном?
Я объясняю, что могу, опуская часть о том, что Майкл и Эверли хотели изучить мой мозг. Говорю им, что уверена, что видела Клэйтона в деревьях, и это была не пума.
— Так поселение закрыли, потому что Клэйтон сбежал? — спрашивает Мунавар.
Хороший вопрос.
— Понятия не имею. Может, там и была пума. А Клэйтон воспользовался возможностью и убежал.
— Так где, по-твоему, его держат? — спрашивает Лорен. — Нам нужно, ну знаешь, устроить вторжение?
Я думаю о темных фигурах, бегающих с ружьями. Думаю о предупреждениях Кинкейда о том, насколько опасна «Мадрона». Думаю о судебных исках, которые разрушат каждого из нас.
Качаю головой.
— Не знаю. Почти ничего не знаю. Кинкейд связан договором о неразглашении. Он не может говорить о том, что происходит.
— Но он подтвердил, что это был Клэйтон? — осторожно спрашивает она. — Что он все еще здесь?
Я обдумываю это. Он подтвердил?
— Он сказал, что не уверен, жив ли еще Клэйтон, — медленно говорю я. — Он подтвердил, что не убивал его.
— Что ж, это полезно.
— Но нет, он не сказал прямо, что Клэйтон все еще здесь. Хотя я знаю, что видела. Я знаю, что это был он.
Теперь я начинаю видеть скептицизм на некоторых лицах, даже на лице Лорен.
О, черт, они мне не верят, да?
— Может, с Клэйтоном и правда что-то случилось, но им не разрешают об этом говорить, — предполагает Кристина. — Не значит, что он все еще здесь.
— Знаешь, кто бы точно не поверил тебе? — смеясь, говорит Патрик. — Клэйтон.
Несколько человек смеются вместе с ним, но я нет. Потому что это была та вещь, о которой все время говорил Клэйтон. Это было то, о чем он пытался меня предупредить.
— Что ж, я рада, что с тобой все в порядке, — говорит Лорен, подталкивая меня плечом, пока все остальные возвращаются к своим местам у камина. — Я правда за тебя волновалась.
— Кинкейд сказал, что заходил и говорил со всеми вами, сказал, где я.
Ее улыбка становится напряженной.
— Это не значит, что я не волновалась. Я до сих пор придерживаюсь своего мнения. Он пользуется тобой.
Гнев пронзает меня, стремительный, как лесной пожар.
— Почему ты так негативна? Ты всегда шутила о том, что мы будем вместе.
— Это всегда и была шутка, Сидни. Он находится в позиции власти. Он твой чертов психолог. — Она понижает голос, оглядываясь. — Ты его пациентка. И у тебя проблемы с психическим здоровьем, мы все это знаем. Он точно знает, как работает твой мозг, как им управлять, как манипулировать. Это систематическое злоупотребление властью, и это отвратительно.
Я даже не знаю, что на это сказать, потому что большая часть из сказанного ею верна. Но он не использует меня. Я знаю, что нет.
Но ворчу и прохожу мимо нее, направляясь в свою комнату, чтобы снять мокрую одежду.
Закрываю дверь, переодеваюсь в красный свитер и джинсы, затем сажусь на кровать и пытаюсь сделать несколько дыхательных упражнений. Теперь, когда я вдали от лодки и Кинкейда, вдали от Эверли, вдали от занятий, которые были отменены из-за шторма, я наконец могу думать.
И когда думаю, я чувствую потребность вытащить те коробки, которые затолкала в дальний угол сознания.
«Нет», — думаю я, мысленно протягиваясь к ним. — «Оставайся сосредоточена на настоящем».
Но, поскольку Кинкейда нет рядом, фокусировать свое внимание на нем, я не могу.
Я начинаю вытаскивать их и разворачивать.
Первая коробка — та, что была так недавно запакована, подаренная мне Лорен всего несколько мгновений назад.
Манипулирует ли мной Кинкейд? Обладая глубокими знаниями обо мне и моим незнанием его, способен ли он добиваться своего, делая вид, что это моя идея? Он уже доказал, что он лжец. Является ли он также и газлайтером?
«На его ботинках была кровь», — думаю я, разворачивая другую коробку. — «На его ботинках была кровь. Чья это была кровь? Клэйтона? Это он застрелил его? Он умеет обращаться с ружьем. Мы в Канаде; это не распространенный навык здесь».
Что они делают с Клэйтоном? Его грудь была рассечена. Его лицо было залито кровью. Они вскрыли ему и голову? Майкл говорил, что они хотели изучить мой мозг, выяснить, в чем моя «проблема». «Посмотреть, сможем ли мы ее исправить», — сказал он. Но Кинкейд настаивал, что они просто подключат электроды. А что, если это не так? Что, если Кинкейд знал это?
Открылась еще одна коробка.
Затем еще одна.
Что, если «Мадрона» привезла меня сюда, потому что знала, что у меня ничего нет? Затем, в качестве предохранителя, они решили, что я должна потерять стипендию. Вот что беспокоило меня раньше, вертелось на кончике языка. Что, если это они позвонили декану, наговорили лжи, лишили меня стипендии? Я не должна была потерять ее из-за вирусного видео, в котором меня явно подставили.
Боже мой, что, если они зашли так далеко, рассказали все дочери профессора Эдвардса, приведя все в движение?
Я прижимаю ладони к вискам, мой мозг кажется вот-вот взорвется. Это слишком. Я стараюсь держаться подальше от теорий заговора, но все здесь ощущается как он.
И коробки не перестают распаковываться. Из них высыпаются монстры в виде гниющих волков и медведей, визжащих козлят, прижимает меня к земле мицелий в лесу, абориген, принявший меня за Эверли, раскопанная могила, Амани, кружащаяся в снегу, мертвая девушка в душе, шепчущие деревья, говорящие мне, что я дома.
Нет. Это не мой дом. Это никогда не будет моим домом.
Я встаю. Не могу оставаться здесь. Я знаю, что сказал Кинкейд, но не могу ему доверять. До тех пор, пока он не посадит меня на тот самолет и не нарушит все свои договоры.
И я не из тех, кто может просто сидеть сложа руки, ждать и отдавать весь контроль в чужие руки.
Что, если Кинкейд так и не отправил запросы авиакомпаниям?
«Даже не думай об этом», — говорю я себе, но не могу сдержаться.
Кажется, поселение сейчас смотрит внутрь себя, наблюдая, как я борюсь за свободу действий.
И ему это не нравится.
Я хватаю свой дождевик, надеваю его, беру наполовину полную бутылку воды и кладу ее в карман вместе с кошельком и паспортом, затем сбегаю вниз по лестнице.
— Куда ты идешь? — спрашивает Мунавар, но он не следует за мной.
Никто не следует за мной.
  
Я выскальзываю за дверь и начинаю идти по тропе. Ветер сильный, но дождь пока прекратился, и я иду быстро. Прохожу мимо лаборатории и северного общежития, пока не выхожу на лесовозную дорогу, а затем начинаю идти на восток. Опускаю голову, защищаясь от ветра, стараясь не отвлекаться на лес. Я чувствую его притяжение, деревья раскачиваются в порывах, шепчут мое имя, но я сосредотачиваюсь на том, чтобы ставить одну ногу перед другой.