Дело смерти (ЛП)

— Это вам нужно взять ситуацию под контроль, — говорит Кинкейд. — Еще одна ошибка — и все мы окажемся на краю пропасти. А ты потеряешь больше всех.
Майкл горько смеется.
— Вот здесь ты ошибаешься, доктор. Вот здесь ты ошибаешься.
Затем он уходит, оставляя меня и Кинкейда одних.
— Господи, — ругается он, тяжело выдыхая, и целует меня в макушку. — Сид, ты в порядке?
Я пытаюсь говорить, но из меня вырывается лишь бессвязное бормотание.
  
— Ничего, — говорит он. — Я отведу тебя на лодку.
Он наклоняется, подхватывает меня на руки и несет мимо тотемного столба и настила, вниз по трапу, к причалу.
Он поднимает меня на борт и спускается по лестнице, затем относит в свою каюту и укладывает на койку.
— Ты проспишь несколько часов, пока не пройдет действие седативного, — говорит он. — Я не знаю точно, что тебе ввели, но с тобой все должно быть в порядке. Я буду рядом, присмотрю за тобой. Ты в безопасности.
Затем он нежно целует меня в лоб, натягивает на меня одеяло, укутывая.
«А действительно ли я в безопасности, если совсем тебя не знаю?» — думаю я. — «Ты солгал мне. На твоих ботинках кровь».
Неужели он убил кого-то?
— Доброе утро, солнышко.
Я стону, шевелюсь, и голова тут же раскалывается от боли, словно внутри кто-то бьет в барабан. Медленно открываю глаза и вижу люк над собой. Но солнца нет. Лишь темные тучи, быстро плывущие по небу. Лодка мерно покачивается, вода плещется о борта и причал.
Поворачиваю голову и вижу Кинкейда, сидящего в кресле в углу каюты, с кружкой чего-то похожего по запаху на мятный чай. Под его глазами залегли темные круги, а щетина превратилась в бороду. Он выглядит изможденным, что заставляет меня предположить, что я выгляжу еще хуже.
— Не пытайся сразу вставать или делать резкие движения, — предупреждает он меня, и его голос суров, но тих. — Ты еще какое-то время будешь вялой. Я не знаю точно, сколько седативного тебе вколола Эверли, но это было близко к опасной дозе. Ты пробыла без сознания всю ночь.
Я пытаюсь сглотнуть, но во рту сухо. Все события прошлой ночи всплывают на поверхность, и я пытаюсь отмахнуться от них, не желая сталкиваться с ними лицом к лицу, не желая, чтобы мое отношение к Кинкейду изменилось.
Но оно уже изменилось. Мое сердце сжимается.
Так ужасно сжимается.
— Мне жаль, — говорит он, смотря на мое лицо. — Мне правда жаль, — он помогает мне медленно сесть, затем протягивает кружку с чаем и снова садится.
— Ты солгал мне. — Я резко вдыхаю, готовясь к боли. — Это ты убил Клэйтона?
Он качает головой.
— Нет.
— Почему я тебе не верю?
Он пожимает одним плечом, глядя на свои руки.
— Потому что доверие, которое было между нами, разрушено. Вот и все, Сид.
Я делаю глоток чая, позволяя ему согреть мое горло, пытаясь собраться с мыслями, прежде чем проглотить.
— Почему ты солгал мне?
Он тяжело выдыхает через нос.
— Договор о неразглашении, — он смотрит на меня с болью в глазах. — Прости. Это правда.
— Так теперь это вопрос того, что ты не доверяешь мне, — говорю я ему.
— Насколько я знаю, ты можешь улететь первым же гидросамолетом сразу после шторма. И рассказать миру о том, что видела здесь. Я, кстати, не советую. Не про отъезд — это я рекомендую. Я имею в виду нарушение контракта. Они засудят тебя, и даже если ты думаешь, что тебе нечем угрожать, они что-нибудь найдут. Ты понимаешь меня, Сид? Они поставят себе цель уничтожить тебя, — он делает паузу. — Они убьют тебя в переносном смысле. Так или иначе.
Я сглатываю, ощущая страх.
— Ты советуешь мне уехать?
Он откидывается на спинку кресла и проводит рукой по щетине на челюсти.
— Мне придется лететь с тобой на самолете. Но да. Я думаю, тебе стоит уехать.
Я смотрю на него в недоверии.
— Ты серьезно?
— А когда я не серьезен? — говорит он, не отрывая от меня взгляда. — Как только шторм утихнет, я отправлю тебя первым же рейсом отсюда.
— И ты тоже поедешь? Просто бросишь свою лодку, свою работу и уедешь?
— Мне придется вернуться в какой-то момент. Возможно, я смогу уехать лишь на несколько дней, но да. Я позабочусь о тебе, Сид. Говорил же. Я помогу тебе устроиться там, где ты захочешь. Не придется беспокоиться о финансах, тебе не придется беспокоиться ни о чем.
— Кроме того, что мне придется беспокоиться о своих друзьях здесь, в «Мадроне». Они тоже в опасности?
Он на мгновение задерживает на мне взгляд, ничего не говоря. Затем отрицательно качает головой.
— Нет.
Я выдыхаю дрожащий воздух. Мои нервы так измотаны, что я чувствую, как они рвутся один за другим, пока уже ничто не сможет удержать меня в целости.
— Они накачали меня наркотиками, потому что я узнала правду о Клэйтоне, — говорю я. — Они хотели заткнуть меня. Но они куда-то меня вели. Майкл говорил что-то о том, чтобы посмотреть на мой мозг…
Он кивает.
— Да. Они подключили бы тебя к ЭЭГ25. Измерили бы твои мозговые волны.
— Но они знают, что я говорила правду, — говорю я. — Так зачем? Это была угроза?
— Ты не здорова, Сидни, — мрачно говорит Кинкейд. — У них есть доступ к моим файлам на компьютере. Они знают, что я записывал после наших сеансов. Они знают о твоих галлюцинациях. О твоем лунатизме. Они знают, что ты видела призраков.
— Нет. Нет, потому что те существа в лесу, те медведи, волки — ты тоже их видел. Они настоящие.
— Я знаю, что они настоящие, — признает он. — И Эверли с Майклом тоже это знают. Они беспокоятся не поэтому. — Он делает паузу. — Они беспокоятся по тем же причинам, что и я, с той лишь разницей, что мне не нужно изучать твой мозг и мне не нужно выписывать тебе лекарства. Я знаю, что все, что тебе нужно, — это время. Время, чтобы поправиться. Депрессия — это такая же рана, как и любая другая. Для ее заживления нужно время. Быстрого решения не существует.
— Но она накачала меня наркотиками, — говорю я ему. — Она сделала мне укол.
— Ты пыталась напасть на нее, — указывает он.
Я сужаю глаза.
— Почему создается впечатление, что ты ее защищаешь?
— Поверь, это не так, — говорит он с легкой улыбкой. — Я просто говорю тебе факты. — Он встает, открывает шкаф и достает мои леггинсы, чистое белье и мой зеленый свитер. — Я сходил в твою комнату и взял одежду. Подумал, ты захочешь переодеться. Когда будешь готова и если все еще захочешь, мы пойдем в кабинет Эверли вместе и скажем ей, что ты хочешь уехать.
Мысль об отъезде вселяет в меня надежду, и я благодарна, что мне не придется идти одной. И все же от мысли снова увидеть Эверли меня тошнит. Не только потому, что я пыталась напасть на нее — что было довольно неадекватно, унизительно и мне же во вред, — но и потому, что она накачала меня наркотиками. Она до смерти напугала меня.
И она лгала прямо в лицо всем.
— Ты можешь сказать мне что-нибудь о Клэйтоне? — умоляю я Кинкейда, прежде чем он уйдет. — Он еще жив?
Он замедляется.
— Я не уверен.
— Они… они забрали его для тестов? Они забрали его, потому что он был плохим? Потому что его никто не будет искать?
Не поэтому ли я тоже здесь?
Потому что они хотят провести опыты надо мной? Потому что меня никто не будет искать, если я исчезну? Это был их план с самого начала?
Были ли эти сеансы способом доказать мою ценность для того, чтобы остаться в живых?
Я доказала свою ценность?
Но я не произношу эти последние вопросы вслух. Я слишком боюсь ответа.
  
И Кинкейд ничего не говорит. Выражение его лица, стальной оттенок его глаз говорят, что ему не позволено.
Он уходит, закрывая за собой дверь каюты, чтобы дать мне уединение, и я несколько минут смотрю на чай, потерянная в мыслях, которые не имеют никакого смысла, подавленная нарастающим чувством страха.
Кажется, я права.