Дело смерти (ЛП)

На этот раз я лежу на животе.
Совсем голая, моя грудь прижата к столу в лодке Кинкейда.
Мои руки связаны за спиной. Я чувствую, что это веревка — волокна впиваются в кожу, затянуты болезненно туго, именно так, как я люблю.
  
Поднимаю взгляд, ожидая увидеть на стене картину с орлом.
Но вместо нее — картина с изображением могилы, на которой растут грибы.
Что-то под землей шевелится, пробивается наружу.
Что-то на этой картине реально и вот-вот родится.
— Не смотри, — голос Кинкейда груб и повелителен, он звучит у самого моего уха. — Не делай ничего, пока я не прикажу.
Его рука скользит вдоль моего позвоночника — от плеч до самой попы, и лишь через мгновение я понимаю, что на нем перчатка. Он проводит рукой обратно вверх и затем прижимает мою голову к столу.
— Лежи смирно, — он говорит хрипло. — Не смей шевелиться, не смей издавать ни звука, иначе отправишься спать со связанными руками, с распухшей киской, умоляющей о ласке, — он наклоняется ближе, проводит языком по краю моего уха, заставляя меня содрогнуться. — Хотя, с другой стороны, я обожаю, когда ты умоляешь. Да и твоей киске, думаю, это тоже нравится.
Он отстраняется, а я держу глаза закрытыми, прижавшись лицом к столу. Холодный воздух ласкает заднюю поверхность моих бедер, и я слышу шум — он выдергивает ремень из пряжки. У меня нет и мгновения, чтобы приготовиться, как…
ЩЕЛК.
Кожа обжигает мою плоть, обрушиваясь на ягодицы, — боль острая, сладостная.
Я взвизгиваю, не в силах сдержаться. Чувствую себя будто под током, ожившей.
— Я тебе что сказал? — рычит Кинкейд. Он протягивает руку вперед, сжимая мои волосы в кулак, откидывает мою голову назад, произнося прямо в ухо. — Непослушная маленькая шлюха.
Я сжимаю бедра, пытаясь облегчить огонь внутри.
Он тут же проводит рукой между моих ног и раздвигает их.
— Сейчас я возьму тебя как следует.
Он отводит руку назад, и я чувствую, как головка его члена упирается в мою влажную дырочку. Я не могу не двинуть бедрами, желая его, умоляя, чтобы он вошел глубоко.
— Пожалуйста, — умоляю я его.
Но ничего не происходит.
Его больше нет за моей спиной.
Я больше не на столе.
Я на чертовом полу в своей комнате, буквально извиваюсь на ковре.
Какого черта?
Переворачиваюсь и смотрю в потолок, переводя дух.
Снова этот гребаный сон.
Но как я оказалась на полу?
Я сажусь. По тому, как мое тело все еще пульсирует, я понимаю, что снова кончила во сне.
Не могу понять, усиливают ли эти сны мое влечение к Кинкейду или как-то помогают снять напряжение. Может, я смогу держаться на расстоянии, если буду продолжать получать то, что хочу, в своих снах. Но кончить на полу своей комнаты — это уже какое-то запредельное сумасшествие.
Я встаю на ноги, пошатываясь, и мне немного стыдно, хотя никто меня не видел.
Хотя я бы отчасти хотела, чтобы Кинкейд видел.
Думая о нем, я подхожу к окну. Будильник показывает три часа ночи — не лучшее время для бодрствования, но, возможно, он как раз патрулирует территорию в поисках медведя.
Но, выглянув в окно, я не вижу ни души. Только луна пробивается сквозь деревья, и земля кажется покрытой осколками света.
В дверь стучат.
Быстро и легко.
Я замираю, и холод пробегает у меня по спине.
Блядь. Только не снова.
Только не снова.
В этот раз я никуда не уйду.
Снова стук.
Затем…
— Сидни, — взволнованно шепчет девичий голос. — Быстрее! Это происходит! Это правда происходит! Встретимся на поле.
Он звучит знакомо.
Он звучит прямо как…
Амани?
Но этого не может быть.
Половицы скрипят, вслед за звуком чьих-то торопливых шагов вниз по лестнице.
Я быстро надеваю тапочки и халат, отпираю дверь и вытаскиваю ключ из замка. Коридор пуст и все еще плохо освещен, но хотя бы электричество на этот раз есть.
С замирающим сердцем я запираю дверь и прячу ключ в карман. Затем бегу вниз по лестнице в общую комнату как раз вовремя, чтобы увидеть закрывающуюся входную дверь.
Торопливо иду вперед, огонь в камине догорает до углей, в комнате темно, и я вырываюсь в ночь. Замечаю Амани, забегающую за угол, и следую за ней по тропинке, преследуя ее, пока мы не минуем лабораторию и не выходим на гравийную дорогу, ведущую от пристани к технической зоне. Земля хрустит под ногами, и этот звук эхом разносится между деревьями.
Она продолжает идти в травянистое поле, где стоят пустые лодочные прицепы, а затем останавливается и начинает кружиться с поднятыми к небу руками.
— Разве это не потрясающе? — восклицает она.
Я смотрю на нее, пытаясь понять, что происходит, пока не осознаю, почему Амани кружится и улыбается как ненормальная.
Белые хлопья падают с неба.
Идет снег.
Черт возьми, идет снег.
Холод сразу же сковывает меня. Мои голени, нос, щеки, открытая часть груди — хлопья касаются кожи и тают. Прижимаю халат ближе к себе, желая, чтобы мой мозг просто поспевал за происходящим.
— Они говорили, что здесь не бывает снега, даже зимой, и все же посмотри на это! — кричит она, ее дыхание — пар. — Это мечта, ставшая реальностью.
Я могу только стоять на месте и смотреть, моргая от хлопьев, которые собираются на ресницах.
— Ты ненастоящая, — шепчу я.
— Нам так повезло! — продолжает кружиться она, затем указывает на меня. — Тебе так повезло, что Эверли не волнует твоя стипендия. Ты же ее любимица.
Я медленно иду к ней, ужас начинает просачиваться в мои кости, как холод, потому что Амани отправили домой на самолете. Амани здесь нет. Кто-то занял ее место.
Но что, если Амани вообще не уезжала домой?
— Амани. С тобой все в порядке? — спрашиваю я дрожащим голосом. — Что с тобой случилось? Где ты жила? Как ты узнала об Эверли и моей стипендии?
— Сидни Деник, золотая девочка, — теперь Амани смеется, кружась все быстрее. — Кто бы мог подумать? Что ж, этот профессор Эдвардс скоро пожалеет, ты станешь успешнее его.
Я останавливаюсь. Нет. Все это неправильно.
Смотрю на небо. Все еще идет снег, хлопья освещаются светом из сарая. На улице так тихо, так спокойно, а снег падает и падает.
Становится холоднее.
«Это реально», — говорю я себе, чувствуя хлопья на коже и в волосах, кусачий холод. Снег в начале июня — странно, но возможно. Но реальна ли она?
Внезапно она берет снежок и бросает его в меня.
Он попадает мне прямо в лицо.
Я задыхаюсь, быстро вытирая снег из глаз, с носа и волос. Когда я смотрю на свою руку, она красная. Либо снег поранил мне лицо, либо у меня снова идет кровь из носа.
Поднимаю взгляд, моргая сквозь белую пелену. Амани исчезла.
Я кручусь вокруг, ища ее.
— Амани! — зову.
Вокруг только деревья, их ветви теперь покрыты снегом, словно сахарной глазурью. Они стоят там, как невозмутимые наблюдатели, не давая никаких подсказок.
Она могла убежать к лесовозной дороге, к сараю, в лес или просто обратно туда, откуда пришла. Но я больше не хочу ее преследовать.
Я не доверяю ей.
Не доверяю своему разуму.
Не доверяю этому месту.
ГЛАВА 16
Я торопливо иду по тропинке под дождем, папоротники тянутся ко мне, задевая джинсы, а куртка поднята над головой вместо зонта. Я пришла пораньше на сеанс с Кинкейдом, но не хотела терять время и хотела поскорее поговорить с ним, к тому же мне не терпится спрятаться от дождя.
Сначала я ненадолго забрела в техническую зону. После вчерашнего снега мне нужно было проверить, остался ли он на земле. Конечно, из-за дождя от него не осталось и следа.
  
Я бегу по гравийной дорожке, когда слышу шорох позади.
Останавливаюсь, думая, что, возможно, снова увижу Амани.
Но там никого нет. С кедров капает дождь, брызгая на листья. И все же у меня возникает неприятное ощущение в основании черепа — чувство, что за мной наблюдают.