Кощег(СИ)
Девчушка, пошарив в сундуке, выудила золотую корону, на себя напялила. Та ожидаемо оказалась велика, лишь на ушах и держалась, однако девчушку подобное не волновало. Подбоченилась она в ладоши захлопала. Заиграли в зубцах короны искусно вделанные камни.
— Это венец одного из земных королей: правителя некогда величайшей страны, — сказала она. — Древняя и сильная вещица… ух! Еще до войны Нави и Яви сделал ее один сильный колдун. Не с добром создавал, отомстить хотел за подлость другу бывшему, обманом невесту колдуна сманившему, королевой сделавшему да собственноручно и убившему. Как преподнес колдун в подарок венец этот, так и влюбился король в камни и золото, никто и ничто иное мило ему не сделалось. В конце концов с ума сошел и его прибил собственный же отпрыск с придворными. А венец дальше пошел передаваться от отца к сыну. Последний своего лучшего мастера убил за одну тонюсенькую трещинку на ободе. С внутренней стороны. Да ее и не увидел бы никто и никогда, представляешь⁈ А мастер, как понимаешь, непростым был, ну и… в общем, не стало ни страны, ни рода королевского, — девчушка рассмеялась.
Злата промолчала и бровью не повела.
— Хочешь подарю? — поинтересовалась девчушка.
— Оставь, — сказала Злата, — тебе венец этот больше к лицу.
— Ага, — девчушка широко заулыбалась. — Чисто королевишна! И меня, замечу, проклятие не касается, так… щекочет чуть, — добавила она и рассмеялась весело чистым звонким голоском.
— Позволь, Двулика, нам дальше по своим делам топать, — сказал Кощег.
— Позволь-позволь, — передразнила девчушка. — Вот вечно ты влезаешь, когда не просят.
— Разве? — спросил он и посмотрел на девчушку долгим взглядом.
— А… — протянула она и рукой махнула. — Идите. Уж больно вы скучные.
И с гиканьем побежала по болотной глади, только голые пятки засверкали в лунном свете.
Лунном?
Злата поглядела вверх. Месяц мчал по небосводу на конях серых в яблоках. Гривы и хвосты полнеба закрыли, сделав сияние звезд совсем бледным. Разве могла краса такая сравниться с какими-то сокровищами мертвыми?
— Двулика более тебя не побеспокоит, — сказал Кощег. — Так… тешилась просто. Хотела бы погубить, пришла в старушечьем обличье, а девчонкой малолетней она лишь дразниться горазда.
— То-то ты испугался.
Он хмыкнул.
— Не за себя испугаться совсем не стыдно, девица.
Злата губу прикусила. Раньше Кощег обращаясь к ней звал душой-девицей, никак не просто, но вот же… перестал после ее слов будто нет у него ни души, ни совести.
— А та призрак? — спросила она, гоня прочь мысли о том, что зря его обидела. — Я признаться, думала, будто именно она…
— Нет, — Кощег покачал головой. — И личин она не имеет. Во времена войны, той давней, не одни ведь навцы воевали на стороне Кощея Бессмертного, сильнейшие колдуны и ведьмы отнюдь не людей держались. С тех пор друг друга и недолюбливают, разве лишь знахари вне войны остались.
— Вот как…
— Правила та, кого мы видели, в жарких и засушливых краях восходных. Умела пустыни в благоухающие сады превращать. Ну а когда война началась, земли свои бросила и к нам на север перебралась. Сады ее долго держались, два столетия, но позже уступили надвигавшейся пустыне. Нынче ничто о великолепии прошлого не напоминает. Разве лишь осталась жить горстка ее подданных. Скитаются по пескам на велеблудах двугорбых, позабыли и язык свой, и песни, все больше на некоем наречии кваргают, не помнят кем когда-то были.
— Грустно. Она прибыла сюда и погибла? — спросила Злата.
— Да.
— Неужто не осталось того, кто вынес бы ее с поля брани? Или не выжил никто из боевых товарищей? На Руси с давних времен заведено не бросать ни своих, ни даже ворогов.
— Ее никто и не бросал, — сказал Кощег. — Здесь она среди своих.
— Как это? — не поняла Злата. — На чужбине?
— Поскольку воевала она на стороне Кощея Бессмертного, то приняла и его земли как новую родину.
Злата рот ладонью прикрыла в замешательстве. Никак не могла взять в толк как волшебница, умевшая пустыню в сад обратить, мертвое жизнью напитать, а значит, точно злой и до крови охочей не являвшаяся, согласилась избрать сторону Кощея Бессмертного. Ну разве лишь влюбилась?
— По любви чего только ни вытворишь, — задумчиво проговорила Злата. — Недаром говорят, бабий ум короток.
Кощег аж остановился. Постоял некоторое время, посмотрел на нее, а потом громко расхохотался.
— Королевишна восточная? Влюбилась? В Кощея⁈ Ой, умора!
Злата скрестила на груди руки, голову к плечу склонив, сощурилась. Временами провожатый был просто невыносим.
— А зачем она тогда приняла сторону всякой нежити?
— И нечисти.
— И нежити, и нечисти, и чудо-юд каковым нет числа, — сказала она.
— Кощей хотел людям открыть книгу Рода, в коей написано все прошлое, настоящее и будущее. В ней весь замысел Творца понятно изложен, а эти скоты трусливые… — Кощег в ярости ударил кулаком по собственной ладони. — В общем, посчитали люди, а особливо их цари с королями, что от знания пойдет зло великое, а опосля и правяне решили также. За власть свою, мрази, перепугались. Ну ясно же: кто станет спину гнуть перед глупцом трусливым и подлым, хоть корону напяль тот, хоть дружину собери, если известно, что жизнь не одна и за гранью ее ожидает отнюдь не забвение. Нынче так лишь волхвы поступают: не боятся ни живых, ни мертвых, ни полона, ни пыток, ни гибели. А если бы не некоторые так поступали, а вообще все? Трусость, подлость, алчность, низость всякая, злоба да зависть давно издохли бы.
После слов этих пошел Кощег вперед, не оглядываясь.
— И что? Зло добро победило бы? — спросила Злата, к шагу его примериваясь и стараясь если и отставать, то не слишком сильно.
— Да, — бросил он коротко.
— Значит, прекратилась бы и жизнь сама.
— С чего бы?
— А с того, что колесо Рода от поступков людских крутится.
— Нет… не только.
— Род лишь крутанул его в первый раз, — заспорила Злата. — По идее, давно бы оно остановилось, если бы никто не подталкивал, а подталкивают его все живущие. Зло и добро вечно борются. Не всегда и поймешь, кто в белом плаще, а кто в черном. Часто случается, тот, кто прикрывался высокими словами о справедливости, и сам кровью захлебывался, и тех, кто шел по его стопам, топил нещадно, не говоря уж о врагах. Бывало, те, кто зло чинить желали, наоборот, мир и сытость приносили в дома люда простого, о котором не собирались даже задумываться. Ну? Скажешь не так?
Кощег промолчал. Ответил лишь когда Злата окликнула:
— Да… так.
— Открой Кощей книгу людям, незачем стало бы тем жить, понимаешь? Все изначально ясно, не к чему стремиться. Застыл бы мир триединый будто мушка в смоле.
Кощег нахмурился. До самой зари шли быстрым шагом и молча. Хотелось Злате думать, что непросто так. Она поочередно поглядывала то на небо светлеющее, то по сторонам, однако ничего больше не привлекало ее внимания. Исчезли проклятые сокровища, болото казалось обыкновенным: серым да скучным. Колдовские огни умаялись в салки играть, поблекли, таять начали. Не всплывали больше чуда-юда поглядеть кто смелый такой вторгся в их владения. Даже лягушек видно не было.
— Может, и верно, — проговорил наконец Кощег. — Я о том еще подумаю.
* * *Длинное и толстое змеиное тело лежало поперек гати. Чуть поодаль из воды высовывалась крупная треугольная голова. Злате казалось, если чудище пасть откроет, то в один присест заглотнет и ее, и Кощега.
— Ну чего вылупилась глазюками своими? — выкрикнул тот, к змеюке обращаясь. — Башкой своей крутишь уродливой! А ну уползай пока цела!
— Она, как те лягушки, замуж за тебя хочет? — спросила Злата.
Кощег глянул на нее удивленно, коротко хохотнул и потянул из ножен саблю.
— Ой, вряд ли, — сказал он. — Кровь да русский дух учуяла, питаться хочет. Разум твари такие обретают только к сотому годку, а этой дряни болотной хорошо если семьдесят стукнуло.