Польский поход (СИ)

Нитка за ниткой. Узел за узлом.
  
Глава 40
 
Черновик
 
Февраль 1940 года. Москва, Кремль
Вознесенский пришёл с одним портфелем. В ноябре было два. Этот тяжёлый, оттягивал руку, и он нёс его чуть боком, компенсируя вес. Молодой для председателя Госплана, тридцать шесть лет, но уже седина на висках. Работа старит быстрее, чем годы.
  
За окном февраль. Москва в снегу, небо серое, низкое. Самый тяжёлый месяц зимы, когда кажется, что весна никогда не придёт. Но она придёт. И за ней — лето. И за летом — война.
— Садитесь, Николай Алексеевич. Чай?
— Нет, спасибо.
Сел. Портфель поставил между ног, не на пол, а на ребро, придерживая коленями. Привычка человека, который носит секретные документы и не выпускает их из виду. Костюм тот же, что осенью, но рубашка свежая, накрахмаленная. Воротник врезается в шею, оставляя красную полосу. Неудобно, но правильно. Госплан требует безупречности.
Сергей смотрел на него. Вознесенский был из тех людей, которых он помнил по другой жизни. Ленинградец, экономист, будущая жертва «ленинградского дела». Расстрелян в пятидесятом по обвинению в измене. Реабилитирован посмертно. Один из лучших экономистов страны, уничтоженный системой, которой служил.
Пока живой. Пока делает работу, которая может спасти миллионы.
— Черновой план готов. Двести четыре завода. Площадки, маршруты, графики.
Он достал из портфеля толстую папку в сером картоне. Шпагат, сургучная печать, штамп «ОВ» — особой важности. На обложке: «Мобилизационный резерв восточных округов. Предварительный вариант. Февраль 1940».
Двести четыре завода. Сергей знал эту цифру. В реальной истории эвакуировали больше полутора тысяч. Но те полторы тысячи эвакуировали в хаосе, под бомбами, теряя оборудование на дорогах. Эти двести четыре — план. Заранее, спокойно, с расчётом.
Сергей развязал шпагат. Пальцы пахли сургучом — тёплым, смоляным. Первая страница, оглавление: четыре раздела, каждый по несколько десятков страниц. Таблицы, схемы, карты.
Раздел первый: перечень предприятий по приоритетам. Раздел второй: площадки размещения. Раздел третий: транспортные маршруты. Раздел четвёртый: графики демонтажа и монтажа.
— Хорошая работа.
— Работа не закончена.
Вознесенский потёр переносицу. Жест усталости, который Сергей видел у многих. Люди, которые работают без сна, трут переносицу, словно пытаются разогнать туман в голове.
— У меня проблема.
— Какая?
— Я не могу сделать это один. Первый раздел, перечень заводов, — моя территория. Госплан знает, что где находится, сколько производит, какие мощности. Справился.
Он открыл папку на первом разделе. Таблица: номер, название, город, продукция, численность, критичность. Двести четыре строки, убористым шрифтом.
— Второй раздел, площадки, тоже. Свердловск, Челябинск, Магнитогорск, Куйбышев, Новосибирск. Я знаю мощности, знаю инфраструктуру. Где есть электричество, где вода, где железнодорожный подъезд.
Он перевернул страницы. Карты: Урал, Западная Сибирь. Точки, обозначенные красным.
— Но третий раздел, маршруты, — это НКПС. Железные дороги — не моя территория. Четвёртый, графики демонтажа, — это наркоматы. Заводы знают директора, директора подчиняются наркомам. И вот здесь я упёрся.
Сергей отложил папку. Смотрел на Вознесенского. Молодой человек с серьёзным лицом, который пытается сделать невозможное. Спланировать эвакуацию страны за полтора года до войны, не привлекая внимания, не пугая людей, не давая врагу понять, что готовимся.
— Расскажите подробнее.
— Для маршрутов мне нужны данные о пропускной способности. Не общие, детальные. Сколько пар поездов в сутки, где однопутные участки, где разъезды, где узкие места. Я обратился к Кагановичу через вашу записку. Он дал. Но задал вопрос.
— Какой?
— «Зачем Госплану пропускная способность восточного хода?»
Сергей кивнул. Каганович не дурак. Нарком путей сообщения понимает, что такие запросы не делают просто так. Если Госплан интересуется, сколько эшелонов можно пропустить на восток, значит, кто-то планирует что-то двигать на восток. Много чего.
Вознесенский достал из портфеля отдельный лист. Машинопись, одна страница, подпись внизу.
— Ответ Кагановича.
Сергей прочитал. Цифры сухие, точные: восточный ход двадцать четыре пары в сутки, южный обход через Казань восемнадцать, северный через Пермь четырнадцать. Всего пятьдесят шесть пар. Свободный резерв, с учётом текущих перевозок, десять-двенадцать пар.
Один эшелон — один завод. Точнее, часть завода: станки, оборудование, материалы. Средний завод — пять-шесть эшелонов. Крупный, вроде Кировского или Харьковского, — до двадцати.
Десять-двенадцать свободных пар в сутки. Это триста-триста пятьдесят эшелонов в месяц. Если каждый завод — пять эшелонов, за месяц можно вывезти шестьдесят-семьдесят заводов. Двести заводов — три месяца минимум. Но это если всё идеально: нет бомбёжек, нет разбитых путей, нет паровозов, которые ломаются в пути, нет забитых станций.
В реальности — дольше. Гораздо дольше.
Внизу приписка от руки, почерк размашистый, нетерпеливый: «Н. А., если вы собираетесь двигать двести заводов одновременно, у меня плохие новости. Только последовательно, по двадцать в декаду. Три месяца минимум. И страна в эти три месяца не ест, не топит и не строит. Потому что вагоны будут заняты вашими станками».
Каганович. Прагматик, который видит реальность, а не планы. Железные дороги — его территория, он знает каждый километр, каждый разъезд. И он понимает, что эвакуация двухсот заводов парализует страну.
— Каганович прав.
— Прав. И это первая проблема. Если начнётся война и мы потеряем западные области, придётся выбирать: либо эвакуируем заводы, либо возим хлеб и уголь. И то, и другое одновременно — невозможно.
Вознесенский закрыл папку. Руки лежали на сером картоне, пальцы чуть подрагивали.
— Вторая проблема — наркомы.
— Рассказывайте.
— Для графиков демонтажа нужны данные от заводов. Что снимается, в каком порядке, сколько людей требуется, какое время. Прессовый цех за три дня, литейный за неделю, сборочный за две. Это знают только директора. Директора подчиняются наркомам. Я не могу спросить напрямую, не имею права по субординации. Пошёл через наркомов.
— И?
— Шахурин выслушал. Нарком авиапромышленности, толковый человек, понимает с полуслова. Принял меня в кабинете, усадил, налил чаю. Слушал внимательно, кивал. Потом сказал: «Понимаю задачу, Николай Алексеевич. Важное дело».
Вознесенский помолчал. Лицо напряжённое.
— А потом сказал другое. Встал, подошёл к окну. И говорит, глядя на улицу, не на меня: «Но вы понимаете, в каком я положении? Новые машины идут в серию, три типа одновременно. У меня заводы работают в три смены, и на каждом не хватает инженеров. Если я сейчас сниму человека и посажу на ваш проект, это месяц задержки. Месяц — десять самолётов. Вы хотите, чтобы я готовился к отступлению за счёт подготовки к войне?»
— Что вы ответили?
— Ничего. Он прав. С его точки зрения, абсолютно прав. Самолёты нужны сейчас. Эвакуация — может быть, никогда. Я бы на его месте ответил так же.
— Ванников?
— Ванников, нарком вооружений. С ним сложнее.
Вознесенский достал из портфеля записную книжку, полистал.
— Встречались пятого января. Он не отказал прямо. Сказал: «Дайте месяц, Николай Алексеевич. Соберу данные с заводов, подготовлю справку». Я поблагодарил, ушёл.
— Месяц прошёл.
— Месяц прошёл. Данных нет. Звоню в наркомат, секретарь говорит: Борис Львович на совещании. Перезвоните в четыре. В четыре — на заводе. Перезвоните завтра. Завтра — срочный выезд в Тулу. Послезавтра — приём у Молотова.
  
— Саботаж?
— Не думаю. Просто у него сто других дел, и моё не приоритет. Заводы работают в три смены, план по винтовкам горит, брак по пулемётам растёт, артиллерия отстаёт. Какая эвакуация, когда не хватает рук на текущее производство? Он не против, он просто занят.