Польский поход (СИ)

— Белое, — сказала она.
— Снег, — сказала Юля.
— Белое, — повторила Галя, уже увереннее, как будто это многое объясняло.
Яков поймал взгляд Сергея. Не улыбнулся — только чуть дёрнулся угол рта. За восемь месяцев после Халхин-Гола из него ушло что-то напряжённое, то, что раньше сидело в нём постоянно, даже когда он молчал. Теперь молчал иначе.
— Здравствуй, отец.
— Здравствуй. Дорога нормально?
  
— Нормально. Светлана ещё не приехала?
— Скоро будет.
Они стояли на крыльце и смотрели, как Галя пробует снег. Пробовала методично: наступала, смотрела на след, отступала, наступала рядом, сравнивала. Потом нагнулась, подобрала горсть, понюхала. Понюхала ещё раз.
— Холодное, — сообщила она маме.
— Холодное, — согласилась Юля.
Галя сунула снег в рот. Юля успела перехватить только половину.
— Нельзя, — сказала Юля.
— Вкусное.
— Всё равно нельзя.
Галя обдумала это противоречие. Потом выплюнула снег с видом человека, который сделал правильный вывод, но сохранил при этом достоинство.
Сергей спустился с крыльца. Снег скрипел под сапогами, тот особый декабрьский скрип, сухой, короткий, который бывает только при морозе. Галя услышала, обернулась. Посмотрела на его следы. На свои. На его.
— Деда, — сказала она. — Топ-топ.
— Топ-топ, — согласился Сергей.
Галя взяла его за палец — не за руку, именно за один палец, двумя своими ладонями, и потянула. Куда тянула, было неясно. Просто вперёд, туда, где снега было больше.
Светлана приехала в половине двенадцатого, выскочила из машины раньше, чем та остановилась. Шапка набекрень, коса выбилась. Увидела Галю, которая к тому времени уже ползала по сугробу у забора, и кинулась туда же, не заходя в дом.
— Галя, смотри! — Светлана взяла снег, слепила кое-как и запустила в берёзу. Снег рассыпался на полдороге. — Надо вот так, плотнее.
Галя смотрела на неё с серьёзностью учёного, наблюдающего новый опыт.
— Снег не держится, — объяснила Светлана. — Слишком сухой. Надо дышать на него.
— Зачем? — спросила Галя.
— Чтобы липкий стал.
Галя взяла снег, подышала на него с сосредоточенным видом. Снег не стал липким, рассыпался.
— Не получается, — сообщила она.
— Ещё.
Они дышали на снег вдвоём, обе согнувшись над горстью, которую Светлана держала в ладонях. Сергей стоял в трёх шагах и не двигался. Яков подошёл, встал рядом.
— Она в прошлом году была слишком маленькой, — сказал Яков тихо. Не объяснение, просто мысль вслух.
— Знаю.
— Ты помнишь, как Светлана первый раз увидела снег?
Сергей не помнил. Светлана в тридцать шестом была уже десятилетней девочкой, которая снег, конечно, видела.
— Нет, — сказал он.
Яков кивнул, как будто ожидал этого ответа.
— Я тоже не помню. Первое, что помню — как ты читал мне что-то. Что-то длинное. Я не понимал слов, но слушал голос.
Сергей промолчал. Яков говорил редко о детстве, и когда говорил, всегда с этой осторожностью, как будто проверял, не хрустнет ли под ногами.
— На Халхин-Голе подумал: может, не так важно, было ли это. Важно, что помню.
Светлана с Галей добились своего: снег наконец слепился, неровный, больше похожий на кусок льда, чем на снежок. Галя держала его обеими руками, торжественно, как флаг.
— Получилось! — закричала Светлана.
Галя посмотрела на снежок. На Юлю. На Сергея.
— Деда, держи.
Сергей поймал снежок. Тот немедленно развалился в ладонях.
— Сломал, — сказала Галя с упрёком.
— Растаял.
— Сломал, — повторила Галя непреклонно.
Светлана засмеялась. Яков тоже, неожиданно, открыто. Сергей редко слышал его смех, и каждый раз немного удивлялся тому, что он у него такой же, молодой.
Юля позвала с крыльца обедать. Галя категорически отказалась идти в дом. Пришлось уговаривать пять минут, потом объяснять, что снег никуда не денется, потом пообещать, что после обеда снова выйдут. Галя проверила это обещание взглядом, в котором было недоверие пополам с готовностью поверить, и пошла.
За столом было тесно и шумно, насколько может быть шумно четыре взрослых и ребёнок. Валентина принесла пироги с капустой, потом суп, потом кашу. Галя ела кашу без уговоров, что, по словам Юли, было редкостью и подозрительным знаком.
— Она просто замёрзла, — сказала Светлана.
— Я не замёрзла, — возразила Галя, не отрываясь от каши.
— Тогда почему ешь?
— Вкусная.
Валентина поставила на стол компот и ушла на кухню. Сергей налил Якову, налил себе. Яков взял стакан, повертел.
— Отец, — сказал он. — Я хотел сказать. Юля беременна. Второй месяц.
Юля смотрела в тарелку. Светлана замерла с кружкой на полпути ко рту.
— Поздравляю, — сказал Сергей.
— Спасибо.
— Когда?
— В июне.
Июнь. Сергей взял стакан с компотом. Вишнёвый, тёмный. Смотрел на него секунду.
— Хорошо, — сказал он.
Светлана поставила кружку, перегнулась через стол и обняла Юлю. Та растерялась на секунду, потом ответила — осторожно, как обнимает человек, не привыкший к внезапным объятиям. Галя смотрела на них поверх каши с выражением вежливого интереса.
— Брат? — спросила она у матери.
— Не знаем ещё, — сказала Юля.
— Хочу брата.
— Посмотрим.
— Хочу брата, — повторила Галя, на этот раз с нажимом, как будто это что-то меняло.
Яков поймал взгляд Сергея. Кивнул. Сергей кивнул в ответ.
После обеда Галю уложили спать в маленькой комнате, где когда-то ночевал Яков. Юля сидела рядом, пока та не уснула, потом вышла и тихо прикрыла дверь. В гостиной Светлана читала, нашла на полке что-то, уткнулась с ногами в кресло. Яков ушёл на кухню помочь Валентине с посудой, хотя та и не просила.
Сергей оделся и вышел на улицу.
Снег за три часа осел немного, стал чуть плотнее. Следы от утра остались: Галины маленькие ямки, Светланины длинные, его собственные. Дорожку расчистили ещё с утра, но бока сугробов были нетронуты, синие в тени дома.
Он прошёл до конца дорожки, до ворот, повернул. Охрана не появлялась: знали, что это просто прогулка, не выход. Берёзы стояли тихо, без ветра.
За спиной скрипнула дверь.
— Замёрз бы, — сказал Яков. — Пальто хотя бы надел.
— Не успел замёрзнуть.
Яков спустился с крыльца, встал рядом. Постоял, глядя на дорожку.
— Я думал об этом, — сказал он. — Всю осень думал. Про ребёнка. Про то, что если будет война…
— Будет.
— Да. Я понимаю. — Пауза. — Я хочу служить. Не в штабе, в артиллерии. Ты знаешь.
— Знаю.
— Ты не будешь против.
Не вопрос. Сергей посмотрел на берёзы.
— Нет, — сказал он. — Не буду.
Яков молчал минуту. Потом:
— Юля боится.
— Конечно боится.
— Я не могу ей объяснить. Что это важно. Что я не могу иначе. Она понимает, но всё равно боится.
— Это разные вещи.
— Да. — Яков поднял воротник. — Ты умеешь объяснять. Мог бы ей…
— Нет, — сказал Сергей.
Яков посмотрел на него.
— Это не моё, — сказал Сергей. — Это между вами. Я не должен туда лезть.
Яков помолчал. Потом кивнул.
— Ладно. Сам.
Они постояли ещё немного. Дверь снова открылась: Светлана, без пальто, накинула на плечи что-то первое попавшееся:
— Вы не замёрзли?
— Иди в дом, — сказал Сергей.
— Я только спросила. — Она не уходила. — Галя проснулась. Зовёт деду.
— Скоро.
Светлана вернулась, громко топая по ступенькам. Яков почти улыбнулся.
— Она тебя любит, — сказал он.
— Я знаю.
— Это… — Яков остановился. Подбирал слово, не нашёл, махнул рукой. — Хорошо. Просто хорошо.
Сергей вернулся в дом. Галя сидела в кровати, не вставая, и смотрела на дверь, терпеливо, как умеют только маленькие дети, которым ещё не сказали, что ждать неприятно. Увидела Сергея, немедленно встала на матрасе и потянула руки.
  
— Снег, — потребовала она. — Обещали.
— Обещали, — согласился Сергей. — Оденемся?