Польский поход (СИ)

С собой нёс портфель. Обычный, казённый, коричневый, потёртый по углам. Пахло от него пылью и солёным потом.
— Садитесь.
Малышев сел. Портфель поставил на колени, не на стол.
Сергей помнил его по январской встрече. Тогда, перед экспедицией, Малышев держался скованно. Молодой, тридцать два года, кандидат наук, не привыкший к высоким кабинетам. Говорил быстро, сбивался, краснел. Обещал результат через полгода и, кажется, сам не верил.
  
Теперь не краснел. И не торопился.
— Привёз?
Малышев расстегнул портфель, достал свёрток из промасленной тряпки, развернул и положил на стол.
Слиток. Небольшой, с ладонь, неровный, с бугристой поверхностью и тусклым жёлтым блеском. Не тот золотой цвет, который в кино. Темнее, грязнее, с сероватым налётом. Необработанный, неаффинированный, прямо из тигля. На боку выцарапано: «Р-7, 10.39, 1».
Рудник-7. Октябрь тридцать девятого. Номер первый.
Сергей взял его в руку. Тяжёлый, непривычно для размера. Килограмм с лишним. Тёплый от портфеля, с шершавой фактурой, похожей на застывшую кашу. Ничего красивого. Кусок металла, ради которого тысячу лет убивали. Ради которого он отправил тридцатидвухлетнего геолога в пустыню.
— Вес?
— Тысяча сто семьдесят граммов. Проба предварительная, около восьмисот. После аффинажа будет девятьсот девяносто девять.
— Это первый?
— Первый из плавки. Руду начали перерабатывать в сентябре, но плавильный цех запустили только в октябре. Первые три недели дробили, промывали, накапливали концентрат. Двенадцатого октября первая плавка.
— Сколько всего за октябрь?
Малышев полез во внутренний карман, достал блокнот. Маленький, в клеёнчатой обложке, распухший от записей, с заложенными карандашом страницами.
— Семнадцать килограммов четыреста двенадцать граммов. Необработанного. После аффинажа примерно четырнадцать килограммов чистого.
— За один месяц.
— За неполный. Двенадцать рабочих дней, если точно. Цех выходил на режим, печь дважды останавливали: футеровка не держала температуру, латали.
— Сколько при полной загрузке?
Малышев перевернул страницу.
— По расчёту: пятьдесят, шестьдесят килограммов в месяц. К весне, если удвоим дробильные мощности и поставим вторую печь, до ста. За год тонна. Может, чуть больше.
Тонна золота в год. Сергей поставил слиток на стол. Тихо, без стука. Золото глушит звук.
В голове уже считал. Не золотом, а тем, во что оно превратится. Тонна это примерно тридцать пять тысяч тройских унций. По текущему курсу, чуть больше миллиона долларов. Немного по масштабам государства. Но это первый год. Одна печь. Неполная загрузка.
— Содержание в руде подтвердилось?
— Тридцать четыре грамма на тонну. Чуть ниже, чем в лабораторных пробах, но разброс нормальный, жила неоднородная. Есть участки до пятидесяти. Есть по двадцать.
— Запасы?
— Подтверждённые, сорок две тонны, если мерить золотом, а не породой. Предварительные, по геофизике, до семидесяти. Но это пока один горизонт. Если заложим шахту глубже…
Он запнулся. Помолчал секунду.
— Рано говорить. Нужна разведка, бурение. Полгода работы.
Не обещал лишнего. В январе обещал и краснел. Теперь ставил границу между тем, что знает, и тем, что предполагает. Пустыня научила.
— Люди?
— Сто сорок человек на руднике. Геологи, горняки, плавильщики. Охрана, взвод НКВД, двадцать бойцов. Снабжение из Навои, караваном, раз в две недели. С водой тяжело: колодец один, дебит слабый. Летом не хватало, возили цистерной. Зимой проще.
— Больные?
— Дизентерия в августе, семеро слегли. Вылечили. Один перелом: горняк, камнем придавило руку в забое. Отправили в Бухару, сейчас на больничном.
Сергей кивнул. Сто сорок человек в пустыне, без нормальной воды, без дороги, с одним колодцем и караваном раз в две недели. Золото добывали не романтики с кирками, а люди, которым сказали копать, и они копали.
— Зуев?
— На месте. Связь устойчивая: радиостанция работает, сеансы дважды в сутки. Зуев надёжный, не подвёл ни разу.
— Рахимов?
— Проводник. Остался при руднике. Знает каждую тропу, каждый колодец; без него караваны не пройдут. Просил зарплату повысить, поднял из своих средств, из фонда экспедиции.
— Правильно. Оформите его в штат, официально. С надбавкой за условия.
Малышев записал. Быстро, коротко, не переспрашивая.
Сергей встал, подошёл к окну. Ноябрьская Москва за стеклом: мокрый снег на крышах, фонари в тумане, кремлёвская стена в желтоватой подсветке. От стекла тянуло холодом, влагой. Далеко отсюда, за тысячи километров, голая степь, песок, скалы Тамдытау, барак с печью, в которой плавился концентрат. Две точки на карте, связанные радистом Зуевым и караваном верблюдов.
— Что нужно?
Малышев ждал этого вопроса. Блокнот уже открыт на нужной странице.
— Первое. Дорога. Сейчас от Навои до рудника сто двадцать километров по бездорожью. Караван идёт четверо суток. Грузовик прошёл бы за день, но дороги нет. Нужна грунтовка, хотя бы в одну полосу. Стоимость не считал, это не моя специальность.
— Дальше.
— Второе. Вторая печь. Текущая кустарная, из огнеупорного кирпича, сложена на месте. Тянет, но с перебоями. Нужна заводская, с нормальной футеровкой. Производительность вырастет вдвое.
— Дальше.
— Третье. Вода. Один колодец на сто сорок человек и производство, этого мало. Нужна скважина, глубокая, метров на сто. Буровая установка. У нас её нет.
— Четвёртое?
— Жильё. Люди живут в палатках и бараке. Летом терпимо, зимой нет. Кызылкум не Сибирь, но ночью в декабре до минус десяти. Нужны нормальные казармы, утеплённые. Столовая. Баня.
Четыре пункта. Дорога, печь, вода, жильё. Не станки, не технологии. Самое скучное и самое необходимое.
— Пятое.
Малышев помолчал. Взгляд вниз, на блокнот.
— Люди. Горняков не хватает. Квалифицированных, которые умеют работать с рудой, а не с песком. Сейчас половина местные, узбеки, необученные. Старательные, но без опыта. Бурильщиков двое на весь рудник. Нужны ещё минимум шесть.
— Откуда взять?
— Дальстрой. Там горняки есть, с опытом. Но Дальстрой ведомство НКВД, и забрать людей оттуда…
Не закончил. Понимал, с кем разговаривает. Сергей тоже понимал. Дальстрой это Колыма, лагеря, другая система. Горняки там заключённые и вольнонаёмные, вперемешку. Забрать можно, но через Берию, через согласования, через бумаги.
— Берия получит указание. Шесть бурильщиков с Колымы, вольнонаёмных, не заключённых, переведут к вам в декабре. Жильём обеспечьте.
— Жильём это к четвёртому пункту.
Малышев сказал это ровно, но уголки губ дрогнули. Юмор. Десять месяцев в пустыне не вытравили, а проявили, как проявляют фотографию. Медленно, по слоям.
— Хорошо. Дорога через Наркомат путей сообщения, дам указание. Печь через Наркомцветмет, заводская, с доставкой к январю. Буровая то же. Казармы: стройматериалы из Навои, рабочую силу наберёте на месте. Срок на всё к марту.
Малышев записывал. Рука двигалась быстро, уверенно. Почерк геолога, привыкшего писать на коленке, при свече, в палатке, которую треплет ветер. Карандаш скрипел по бумаге.
— К марту.
— И ещё. Малышев.
Геолог поднял голову.
— Содержание тридцать четыре грамма на тонну. Это много?
— Для россыпного феноменально. Для рудного очень хорошо. На Колыме среднее по россыпям четыре-пять граммов. У нас в семь раз выше.
— А в мире?
— Витватерсранд, Южная Африка, десять-двенадцать. Калгурли, Австралия, восемь-девять. Мы выше.
Малышев произнёс это ровно, без пауз. Факт. Цифра. Тридцать четыре грамма на тонну породы. Геологическая удача, не заслуга.
  
— Через год тонна. Через два?
— Если всё пойдёт по плану (дорога, вторая печь, шахта на глубину), три тонны. Может, четыре.
— Четыре тонны это сто сорок тысяч унций. Около пяти миллионов долларов.
Малышев не ответил. Доллары не его территория. Его территория: руда, штольни, проба, дебит колодца.