Акбилек

Толеген всегда считал Балташа человеком ограниченным. Сейчас об этом и не вспоминал.
Теперь Балташ ему зять, к тому же работающий в центре. Какая может быть ограниченность в новом положении? Не стал бы чваниться, и довольно.
Ожидали две брички. Толеген, придерживая локотки женщин, разместил гостей на мягких сиденьях, и коляски лихо, поднимая клубы пыли, пронеслись по улицам города, прямо к его квартире.
  
Для молодых супругов была приготовлена комната с ковром на полу и кроватью, застеленной свежей постелью. В гостиной накрыт праздничный стол, ломившийся от яств. Чего только на нем не было! И баурсаки, и пирожки парамиш, и самса, и конфеты, и леденцы монпансье, и жареные семечки, и фисташки, и печенье, выпеченное с грецким орехом, и все — горками в тарелках… У края буфета сгрудились бутылки с красными, синими и золотыми головками, вытягивая, как лебеди на пруду, свои шеи с молящим зовом: «Когда, когда вы к нам прильнете!..»
Толеген, посчитав, что водка не соответствует начальственному статусу его зятя, купил для него аж за 25 рублей бутылку шампанского.
Прослышав, что прибыл столичный комиссар, к дому Толегена, как правоверные к Мекке, заспешили уездные недокомиссары в пузырящихся на коленях брюках и жеваных пиджаках. Тут же оказались сбегающиеся на запах казана грошовые певцы и штатные льстецы и угодники, приученные к тою, как куры к пшену.
«Поздравляем!», «Проходите!», движение туда-сюда, скрипят стулья, стук посуды, бряцание ножей и вилок, звон рюмок — все разом, не дом, а ярмарочный водоворот. Рюмками — дзинь-дзинь, пузырящееся шампанское бьет в нос сладким винным духом, водка льется через край, уже запели. Компания завелась, еще бы! Акбилек и Балташ из самой столицы, как тут не отпраздновать со всем размахом? Ну, есть ли весомей повод для радости?! «Наливай водку!
Поднимай рюмку! Запевай! Е, веселись народ! Жги! Давай!»
В азарте торже ства компания перепилась скоро и дружно. Головы болтаются, ноги — резиновые, стены комнаты плывут в небеса, и только коща начал качаться стол, гости, цепляясь друг за друга, стали расходиться. Акбилек дотащила невменяемого мужа до постели, а сама принялась с невесткой убирать со стола. Где-то прилег и хозяин застолья, благодаря Аллаха за то, что все так удачно прошло.
Через два-три дня Акбилек и Балташ, утомленные приглашениями в го сти и городскими церемониями, двинулись дальше, к аульному родному миру.
В горы на бричке не поднимешься, только в седле. Да не беда, не казахи, что ли? Быстро и с умом подобрали для поездки уважаемого зятя надежно объезженных лошадей.
На серую в яблоках кобылу, пристроив под себя еще и сложенное одеяло, взобралась жена Толегена с ребенком. Сам Толеген сел на жеребца рыжей масти, Акбилек досталась смирная светло-пепельная лошадка, Балташ выехал на вороном коне, сопровождавший гостей местный товарищ тоже не остался пешим.
Выехали ранним утром. Акбилек улыбалась, видя, как елозит на лошади ее невестка, не привычная к верховой езде. Одной рукой она держалась за луку седла, другой то перетягивала, то теряла уздечку. Толегену пришлось пристроить свою дочурку перед собой.
Теплый летний день. В полдень путники остановились передохнуть в пристроившемся на склоне горы ауле, скушали барашка, кумыс попили и вновь забрались в седла. Двигались уже не так скоро, как в утренние часы, невестка страдала, еле удерживаясь на своей кобыле. Акбилек же бодро подгоняла свою лошадь легкими прикосновениями камчи. А девочка беззаботно дремала, покачивая головкой. Везли ее поочередно.
К вечеру женщины стали жаловаться на жажду, и всадники свернули к аулу на берегу озера. В центре поселения стоял большой дом, у которого крутился десяток жеребят. Справа от дома была поднята белая юрта. Путники остановились у этой юрты. Они подозвали к себе
появившегося в дверях подростка и спросили о хозяине. Юнец ответил, что хозяйство принадлежит Бекболату. Сердце услышавшей это имя Акбилек заколотилось и рухнуло вниз, первым порывом было несмотря ни на что бежать отсюда подальше, но желание вновь увидеть своего несостоявшегося жениха пересилило, и она молча ожидала его появления.
Недоросль исчез, и вместо него появился Бекболат в лисьем треухе, сдвинутом набок, и шапане, наброшенном на одно плечо. Поглядывая исподлобья, он двинулся навстречу нежданным го стям и в знак приветствия взял за узду коня Балгаша. Встретившись глазами с Акбилек, побледнел, но и с ней, и с ее братом поздоровался, как с давними знакомыми. И поспешил вве сти гостей в юрту.
Перед стопкой одеял сидела за шитьем смуглая курносая молодуха. Ее фигурка сразу бросилась в глаза Акбилек. Молодая хозяйка с недовольным видом тоже прежде оглядела женщин. Ей явно не пришлось по душе то, что женщины, нисколько не смущаясь, прошли и сели рядом с мужчинами, чуть ли не колено к колену! Взгляд ее выразил одну мысль: «Ишь ты какие! Нарядились-то как! Что они из себя воображают? Ах, так тебя!..»
Бекболат немедля отослал юнца в большой дом за кумысом, сам расстелил перед гостями скатерть, а затем принялся вспенивать ковшом появившийся в большой чаше освежающий напиток. На Акбилек он не решался больше взглянуть, робел, словно на нем висела вина перед ней. Его жена наоборот, задрав свой короткий носик, вышла из юрты, давая знать, что и не подумает пресмыкаться перед всякими городскими, а ты, мол, крутись, если желаешь, перед ними, как шут драный, ау! Бекболат с ненавистью посмотрел ей вслед.
Гость заглянет на минуту, а увидит всю жизнь. Акбилек подумалось о том, что Бекболат не любит свою супругу, и ей стало жаль его. Несколько ее встреч с ним вновь ожили перед ней, но не настолько, чтобы взволновать ее, как прежде. И тут же безвозвратно канули в прошлое, без капли сожаления. Что прежние мечтания девицы? Песок под ногами женщины, она шагает, нисколько не утопая в нем, дыша новыми желаниями. Да и Бекболат уже совсем другой — потяжелел, к усам разрослась борода, морщины у рта, вроде и ростом стал ниже. А разговор?
— Е, значит, едете к родным… Что слышно в городе?.. Зарежем барана, погостите! — вот и все, о чем говорил.
Акбилек, опасаясь, что Балташ может догадаться о ее хотя и давних, но близких отношениях с Бекболатом, равно и того, что в самом Бекболате вдруг оживут никчемные теперь чувства, произнесла по-русски: «Едем!» Нисколько не обращая внимания на продолжавшиеся просьбы погостить, все встали и вышли к нерасседланным лошадям.
Какое-то время ехали молча. Акбилек поглядывала на брата, но по его непроницаемому лицу невозможно было понять, о чем он думает. Он же занят был выбором темы для разговора, никоим образом не способной побудить собеседников ни к каким воспоминаниям. Заговорив, наконец, с сестрой, он с облегчением убедился, что она поняла предусмотрительный замысел.
На горном склоне пятеро всадников и всадниц — не более чем муравьи, а в могучих травах алтайского высокогорья и не видны стали вовсе. Миновали изъеденное пещерами ущелье, проезжали меж скал, нависавших над ними, как верблюжьи горбы, объезжали валуны, отглаженные ветрами, как груди великанш… Здесь, у самых вершин Алтая, Акбилек как никогда до этого часа осознала, что и убийство мамы, и насилие над ней самой, и травля мачехи, и часы во мгле на краю могилы в лачуге старой Черепушки остались там — далеко внизу — и больше никогда ее не обеспокоят. Она вынесла свое сердце за семь небе с и в кос­мосе обмыла его в золотой чаше, вновь родилась — чистая, иная.
Весь мир-Алтай — в лучах заката видит струною вытянувшаяся Акбилек: несутся, вскидывая гривы, с ржанием и рыком кони вдоль волн хрустальных Маркаколя, отпырхивают кобылицы жеребят, влекут их за собой на горные луга, пылают красно лисьи треухи табунщиков; на склоне к берегу замелькали женские миндальные головки в узорчатых платках, зеленые платья очерчивают изгибы тел, и все видится, как сквозь очки с желтыми стеклами. Золотится и плывет.
  
Слышен брех собак и блеянье овец в загонах близкого аула. Козлята жалобными голосами своих мамаш рогатых вызывают. В небе звенит жаворонок. А у земли стрижи