Акбилек

Балташ — глава уезда. Однако родом он не из данного уезда. Не родич местным ни в одном колене. Но Балташ — сын бедняка и гордится тем, что ничего у него нет. Не нравятся ему и Дога, и Толеген, считает, что такие, как они, пробравшись на советскую работу, все портят. Воспользовавшись его отсутствием, Дога и Тыпан протолкнули на должность волостного человека Абена. Вернувшись, Балташ изволил гневаться, скинул байского приспешника и посадил своего волостного — сапожника Куренбая. Считая себя обязанным комиссару, са­пожник собрал хорьковые шкурки на подкладку для зимнего пальто Балташу. И хотя Балташ заплатил за них, за каждый хвостик, все равно остался весьма доволен своим волостным. И вот против таких кадров баи строят свои козни! Вот и весь секрет его неприязни к Абену.
  
А что Дога? Дога вообще черт знает откуда, городской. Правда, родственники его матери относились к роду Абена. Во время выборов в Сартау Абен называл его племянником, обласкал, сытно кормил, не скупясь, втискивал в его карманы хрустящие бумажки. Все? Нет, пожалуй. Дога высмотрел для себя одну красавицу. И не без основания считал, что Абен из тех, кто поможет ему добиться ее руки.
О Тыпане? Ой, пересказать вам все, что произошло в его прежней жизни, мы не в состоянии. Только напомним, что в те достославные царские времена Тыпан работал толмачом у Абена. Позже работал переводчиком при мировом судье, что очень значительно отразилось на его ве се. Тыпан из того же рода, что и Абен, и жена происхождением все из той же волости. Для Тыпана сама власть — Абен, а все остальное — лишь случай. Ну не будем дальше копать, хватит и этого.
Обсудим теперь Жоргабека. Устроился на государственную службу только-только. Его отец сам из известных волостных. В гимназии слыл сообразительным, шустрым, языкастым учеником, но недоучился. Далеко пошел бы, да таилось в его биографии черное пятнышко — служба в администрации Колчака, после которой он с приходом красных долго скрывался в аулах родичей. В чем-то его нрав схож с характером Толегена. При этом он более пронырлив, хваток, образован, предприимчив, что заставляло относиться к нему с большим почтением, чем к Толегену. С первых же фраз умел вызвать симпатии к себе у всех, с кем сталкивался. Ведь главное в нем то, что он врагов не ищет. В общем о нем так и говорили: «Жоргабек — джигит!»
Ыкан, едва дождавшись завершения речи Жоргабека, запросился у хозяина домой и ушел. Ему такие споры ни к чему. Слишком долго он прожил среди русских и настолько оторвался от кровных корней, что уже совершенно охладел ко всем нюансам казахских интриг, для него ничего не значащий треп за рюмкой водки был предпочтительней словопрений, волнующих намеками на род, на отары да на то, кто и что везет с базара. Возможно, повлияла и выпитая водка, разбудившая воспоминания о действительно бесшабашных загулах, возможно, опасался болезненных упреков старухи за затянувшуюся гулянку, но как бы там ни было, Ыкан посчитал нужным для себя удалиться.
Толеген молчал. А зачем выступать? Дога и Тыпан высказали все, что можно и надо было сказать. На них он ведь и рассчитывал.
Акбала, предоставивший возможность выговориться всем товарищам и внимательно выслушавший всех ораторов, наконец решил высказаться сам. Он был из тех молодых да ранних, кто еще отметился на митингах в первые годы революционного переворота, прослыл организатором, запомнился, о нем говорили: «Ну, дает!» Публиковал свои статьи в газетах, писал солидные доклады. Слыл авторитетным кадром последнего молодежного призыва. Вступил в коммунистическую партию не так давно, но уже сам призывал молодежь стать партийной, искренне желал сделаться настоящим коммунистом, знающий парень. Завороженные его речью массы вызывали у него неподдельный восторг. Изучал каждое решение партийного съезда, каждую новую изданную книгу. Особенно ему нравилось вчитываться в дискуссии Ленина, Троцкого и других знаменитых участников съездов, выучивал наизусть отдельные сильные фразы, точные слова, и если не цитировал дословно, то в любом случае — как надо. Бывало, что афоризмы вождей выдавал так, что складывалось впечатление, что он сам автор этих сентенций. Все вычитанное так и перло из него, еще поднажать, прослывет просветителем, хотя сам, отойдя от трибуны, вряд ли был в состоянии повторить все, что на ней наговорил.
И все же, не спешите назвать его легкомысленным болтуном, наоборот, он производил впечатление сдержанного, умеющего держать себя с достоинством в любой обстановке и говорящего по существу дела человека. И он верил сам в то, что он высоко образован, культурен, красноречив. А если случался просчет, если, шагнув невпопад, спотыкался, то нисколько не смущался, не терзал себя самобичеванием, выстраивал новый план и находил выход из сложившегося круга неприятностей в светлое будущее.
Акбала скромно представлял себя мессией, идеи и цели которого не могут быть отвергнуты. А причина, по которой он не торопился высказаться, а предпочитал выслушать других, заслуживает более подробного объяснения. Она вовсе не заключалась в том, что он желал действительно разобраться в той ситуации, которая сложилась в Сартау. И не в том, что он желал выявить в уезде затаившийся вражеский элемент, ожидая, что кто-то проговорится и выкажет свое истинное лицо. Она заключалась в его желании найти среди дискутировавших тех, кто под­ходит для осуществления его фундаментальных идей.
Сильная сторона Акбалы заключалась в том, что он одинаково хорошо владел и русским, и казахским языками. Заговорив на казахском, он сразу же подкупил того же Бекболата:
— Да, товарищи! Теперь я выскажу свое мнение, — прикоснулся к губам платочком и, не поднимая глаз, продолжил: — Случай, который мы сейчас рассматриваем, следует брать не только в масштабе одной волости, уезда, этот случай характерен для всего Казахстана, — расправил плечи, сплел и потер пальцы, чуть приподняв голову, покачал ею, уставившись на живот сидевшего напротив него Тыпана.
— Мы не были готовы к революции. Революция упала на нас, как с неба. Мы пожинаем плоды, взращенные русским пролетариатом, русскими большевиками, — заявил Акбала и со значением умолк.
Сотни раз уже произносилась эта фраза, мелькала в газетах, выкрикивалась на митингах, и все равно это затасканное утверждение Акбала произнес как новое откровение.
— Да, власть сегодня принадлежит батракам, беднякам. Ютасс наемных рабочих давно уже одолел класс богачей, взял под свой контроль землю, фабрики, заводы, имущество богачей… И все же сравним. У русских классовая борьба развернулась уже вовсю, идет не один год. У нас же классовое размежевание даже не началось. Почему? Или у нас нет баев, бедняков, мироедов и их жертв? Тишь да гладь, божья благодать? Нет, товарищи! И у нас грабеж трудового народа, не справедливо сть, насилие, угнетение так и бросаются в глаза. Но власть в руках богачей, и они скрывают от нас слезы угнетенных масс. Массы внутренне страдают, унижены, обездолены… Да, да… богачи не богатеют от наследства. Они богатеют, высасывая кровь у трудового народа, отнимая у них последнее, жиреют, эксплуатируя труд людей. И это неприкрытая правда.
Примером служит богатство того же Абена. И это неоспоримо. Да… да… почему наши бедняцкие массы, став классом, не в состоянии противостоять богачам? Или они не имеют никаких прав? Не понимают своей выгоды, не понимают, что стоят на краю гибели? Вот нам известны причины. У наших батраков, бедняков не было таких объединяющих, мобилизирующих, организующих центров, как заводы и фабрики. Раздавленные, ограбленные бедняки разрозненно страдают на самом дне. Если точнее сказать, то у нас не было пролетариата, а если и был, то немногочисленный, теперь же готов появиться, потому что строится своя промышленность. Горнорабочие были у нас и раньше… Да… да… наши батраки и бедняки неспособны отличить бе­лое от черного, они были слепы… Да, дети бедняков стали учиться только в последние годы. Раньше учились только дети баев, аристократов, волостных… Да, затем у нас есть такой порок, как межродовая вражда. Аксакалы, всадники, возглавляющие роды, натравливают один род на другой, заставляют бедняков биться друг с другом… Да, теперь пришло время власти бедняков. И она велит нам любить бедняков, устраивать их быт, обучать их, устраивать на работу. А надо ли нам любить бедняков? Надо. Надо ли будить в них классовую солидарность, классовую ненависть? Надо. А как? Какие у нас есть возможности? Вот в чем суть, — заключил Акбала, вытащил из кармана папиросы, прикурил, затянулся и продолжил: — По этому вопросу в губернии есть два решения… Если мыслить масштабней, то можно сказать, что есть три подхода. Но я не стал бы называть третий подход решением вопроса. Потому что сторонники такого подхода утверждают, что у нас нет классов, а классовую борьбу связывают только с русскими, — и бросил острый взгляд на Жоргабека.