"Фантастика 2025-121". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)

– Не глупи, не встанет она. Жрец ей полный рот земли храмовой натолкал да знаком святым запечатал. Не встанет. Это душа нашей Ханны бродит, о князе печалится.
Слышно было, как обе всхлипнули. Зря казалось Агнешке, что не видит никто, как она привязалась ко князю и как он милостив с нею. Все видели, да только, знать, жалели ее, вот и молчали. Ожгло глаза слезами, перехватило горло.
  
– Хоть бы и она, а все одно через привидение не пойду, как хочешь. Пусть хоть плетьми накажет княгиня, а не пойду, – попятилась Павлинка, потянула за собой другую девку, которую по голосу Ханна не признала.
– Я это, девоньки. Ханна, – позвала лекарка, решив, что ни к чему из-за нее девчонкам получать тычков от разозленной хозяйки.
– Живая?..
Агнешка приблизилась, протянула руку, позволив пощупать себя, а потом и припасть с поцелуями к руке лекарки, которая за зиму каждого не по разу из лап болезни вытаскивала.
– Да как же ты живая-то осталась, матушка? – зашептали девки, перебивая друг друга. – Ведь на Надзее знаки всякие под одеждой нашли страшные, небовы. А как стали ее тело жечь – оно и не горит. Княгиня Эльжбета сгорела, старик сгорел, что песни пел, которого княгиня ударила, да он умер. А проклятая не горит. Тут-то жрец и сказал, что она уж такая проклятая, что надо ее в лесу хоронить по древнему обряду, как отступников веры истинной хоронят. Думали все, что тебя, как и князя-батюшку, твари небовы по приказанию гадины утащили.
– Отпустил меня князь, как разродилась княгиня. Едва она от бремени избавилась, и мне пора пришла. Сынок у меня, девушки. Не могла я раньше прийти, тяжело далась мне магия княгини. Тяжело родила.
Служанки бросились обнимать ее, прижимая крепче обычного, словно все не могли удостовериться, что живая она, из плоти и крови.
– Так что, вернешься ты теперь в терем-то, матушка Ханна? Наследник без устали кричит, не ест, не пьет. Без матери-то тяжко младенчику. Может, ты своими травками его вытянешь?
– Да разве могу я, девушки? Княгиня Агата не возьмет. Не сумела я от молодой княгини смерть отвести. Хотела я из комнаты своей кое-что забрать. Скажите, куда скарб-то мой княгиня велела отнести?
– Пожгли, – опустили голову девки. – Решили, вдруг, раз ты исчезла, на нем проклятье лежит, как на Землицыном знаке, что князя утянул. Вот и пожгли.
– Так уж ничего и не припрятали? – улыбнулась Агнешка. Она двинулась вдоль коридора, девушки шли рядом, не отпуская одна – правой, другая – левой ее руки. В свете факелов в переходах женского крыла заглядывали в глаза. Агнешке хотелось сжаться, сделаться невидимкой, словно из любого угла могла выйти прямая и гневная княгиня и велеть выпороть или бросить в темницу. Агнешка нащупала в потайном кармане костяной ножичек, который прихватила с собой по настоянию мануса Славки, да только с ножичком попалось под пальцы что-то еще, нежданное. Колечко из волос, памятка о той Агнешке, что еще смерти не пробовала, о любви да счастье мечтала. Сумел-таки подкинуть ей словник проклятую прядку…
– Да что и припрятали, сами все отдали, – бормотали девки. – Шутка ли, никого не осталось. Где небова сила поселилась, там уж не остановится. Великан закрайский пропал, но, сказывали, ускакал незадолго до гибели князя. Книжник Конрад исчез, старик-словник, что ко князю приближенный был… В дружине думают, что княгиня всех извела, как старика-сказителя. Никого не осталось, кого князь другом называл. И призраки по всему терему бродят.
– Вот и меня пусть считают призраком, – попросила Агнешка. – Кто знает, что княгиня решит? Не она меня нанимала, князь Владислав на гербовую службу брал, и я к ней явиться не обязана. Уж пусть в мертвые пишет.
Они простились на крыльце.
– Князя берегите, – сказала на прощание Агнешка, жалея младенца Мирослава. Тяжелая ноша упала на его плечи в первые же часы жизни.
– А если захворает? – спросила одна из служанок. – Или кто из нас? Как тебя искать-то, Ханна?
  
Глава 77
 
«Если ты не поможешь, быть беде. Землицей молю, приходи. Пусть знают, что не даст Якуб Бяломястовский в обиду свою мать и малолетнего племянника. Якубек, сынок, сейчас сама я словно только из младенческих пелен. Дружина Владова с охотою присягнула Мирославу, да только меня княгиней своей признавать не желает. Посулами не возьмешь, милостями они и при Владиславе были сыты. Грозить стану – взбунтуются. Мирослав сейчас что чаша драгоценная: у кого в руках, тот и черпает ею из реки судеб власть и богатство. Никого, кроме нас с тобою, родных у него нет. Кровь, Якубек, как Землица свята, приезжай, в память об Эленьке помоги ее сыну. Приводи дружину, сколько сумеешь. Слышала, в Бялом болели зимою крепко, магов ты потерял – не жалей золота, нанимай, приводи. Все плачу из Чернской казны. Только помоги».
Тадеуш отложил письмо. Скулы и челюсти свело злостью, будто судорогой. Вспомнилось лицо княгини при последней их встрече.
Лживая, двуличная баба, тварь продажная. Эльжбету не уберегла. Своими руками отдала Чернцу, а теперь для отродья его проклятого из кожи вон выпрыгивает. Помощи просит. Влезла на престол Чернский, и, знать, понравилось властвовать, да только жила тонка, перервет, переломит Черна хребет, разжует и не почувствует.
Черная боль, дикая волчья тоска клокотали в сердце Тадеуша. Мысль об Эльжбете, о его неизбывной вине перед нею сжигала нутро, тлела, опаляя огнем живот и голову. Хотелось ему видеть проклятый удел пустым и бесплодным, виновных – прибитыми на знаменитой по всем Срединным землям Страстной стене, а род Владиславов – усеченным под корень, изведенным начисто.
Для сына Эльжбетиного просила княгиня помощи, да только от него, а не от Чернского Владислава должна была бяломястовна рожать детей. Была бы жива и счастлива. Жизнь Тадеуш положил бы, чтоб была. А тот, за кого нынче просит Агата Бяломястовская, не сын Эльжбетин, а насилия над ней выблядок, дитя отцовской воли, мужней магии да материнского предательства.
Тадеуш сжал кулаки, в который раз за вечер крикнул девке, чтоб позвала к нему Илария да проверила, не приехал ли гонец от Войцеха из Дальней Гати.
Девка вновь, опустив глаза и приготовившись к затрещине, сказала, что Илария нет нигде – видно, уехал, вестей из Дальней Гати нет, а князь Милош с дочерью уж третий час в трапезной, кушают, несколько раз спрашивали князя.
Тадеуш решил, что пора выйти к гостям, с горькой усмешкой подумав, что вот и настал день, когда он благословил доставшийся от Якуба белый платок, скрывающий почти все лицо. Увидел бы Милош его гнев, тотчас схватил бы в охапку свою бледную девку и до дому рванул, забыв про все заговоры.
Старый пройдоха был не на шутку встревожен. Он скоро освоился, привык к новому раскладу и уж делил в мыслях оставшуюся без охраны Черну – это Тадеуш видел по лицу старой куницы. Да только при Якубе старик изо всех сил изображал горе и, верно, раздумывал, как бы теперь избавиться от дядюшки наследника Черны, чтобы прибрать младенца к рукам.
– Поговорить бы нам с тобой, княже, – сладким, полным жалости голосом пропел Милош, продолжая уплетать запеченную поросячью ножку. – Ты, дочка, иди пожитки собери. Не в добрый час мы у господина Якуба загостились. Пора и честь знать.
Дочка Милошева, имени которой Тадеуш так и не запомнил, встала, поклонилась хозяину и отцу, глядя в пол с такой внимательностью, будто узорами был он расписан, и тенью выскользнула за дверь.
– И правда пора нам, Якубек, – сокрушенно покачал головой Милош, едва дверь за ней закрылась. На длинных седых усах гостя сверкали капли поросячьего жира, в маленьких хитрых глазках светилась плохо скрываемая радость. –  Теперь, верно, все наши уговоры забудем, раз так все повернулось. Хотели мы сообща валить чернского волка, а он и сам издох, на радость добрым людям. На матушку твою, князь, зла я не держу: долгого и спокойного ей княжения. А если понадобится ей помощь князя Милоша, пусть пришлет весточку, я тотчас… в тот же миг…