"Фантастика 2025-121". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)

– Вот не думал, что ты, матушка Ханна, на сносях.
– И тебе здравствовать, батюшка словник, – слабо улыбнулась лекарка. – Видишь, не доносила. Тяжко пришлось при княгининых родах. Этакая силища в наследнике, еле живая осталась. Благо сумела выйти да до дому добраться. Тут и разродилась. Решила, наверное, княгиня, что я убежала?
– Говорят, больная ты лежишь в городе у родни, – ответил словник, вглядываясь в лицо лекарки.
  
– Лежала, только вот вставать начала.
– Муж не пускает в терем-то?
Болюсь прислушался, не караулит ли под дверью бородач. Нет, все тихо было.
– Нет, сама не иду. Служила я Владиславу Радомировичу да княгине Эльжбете, а теперь обоих нет, а княгиня Агата меня не жалует, вот и не иду. А ну как решит, что из-за меня княгиня померла, так и останется мой сыночек сиротой.
– Ты боишься одного мальца осиротить, а сама весь удел сиротишь, Ханна, все земли Срединные оставляешь топи на потеху, – придвинувшись к девушке близко, проговорил Болюсь. – Не совсем Владислав Чернский ушел. Вернуть его можно. Но только не можем мы разгадать загадку, что Владислав оставил. Тебя он перед смертью звал. Верно, ты можешь.
Ханна отпрянула, серые глаза затуманились слезами. Знать, жалела она князя, тосковала по нему.
– Что я могу сделать, батюшка? – всхлипнула лекарка. – Я ж бессильная. Одно и слово, что Бяла, да только сама ничего не могу. Могу твою силу раскрутить так, что ты двух высших магов одолеешь. Да только пустое это против небова заклятья. Нет больше князя Владислава, никакой темный маг из могилы его не поднимет, потому как и могилы-то нет.
– Кто тебя знает, матушка, может, и бессильная, только звал тебя умирающий князь и подарочек для тебя оставил.
– Где? – встрепенулась лекарка.
– Как стемнеет, приходи в терем княжеский, спускайся в подвал. Туда боятся ходить. Устроили мы с Конрадом так, чтоб поверили слуги, что призраки там живут. Так и перебиваемся, думаем, как быть. Вот и ты приходи, с нами подумай…
  
Глава 75
 
– Что тут думать? Не бывать тому, чтобы по моему слову вы кого-то мучили да калечили.
– Да ведь он вор, матушка, за руку его на базаре поймали, – заговорил старый Гжесь с поклоном. – Так при Владиславе Радомировиче повелось…
– Как повелось, так и отвадим, – прикрикнула Агата грозно.
Мужичок, связанный по рукам не заклятьем, обычной пеньковой веревкой, замер на полу у ног тюремного стражника, принялся истово молиться жалостливым шепотом. Задрал голову, стараясь заглянуть княгине в глаза.
– Матушка, украл, как есть украл. – Мгновенно, как все нечистые на руку, сообразил мужичок, откуда милостью веет и, словно жестяной флюгер, развернулся туда, молитвенно сгорбился. – Украл, чтобы с голоду не умереть.
– Врет, сучий сын, – рассердился стражник, толкнул связанного. Легонько, для острастки, да только тот уж понял, что его нынче удача, повалился так, словно и впрямь крепко его пихнули, ударился лбом в пол, заплакал с подвыванием, твердя глухо: «Ради пропитания. Зима трудная была. Дома, в деревне, дети малые…»
При мысли об умирающих от голода детях у Агаты сердце сжалось. Тотчас явилось из памяти бледное, прелестное, как сама весна, личико дочери. На глаза запросились слезы, обожгли изнутри веки, но Агата сдержала их, поднялась с престола и сошла вниз, ближе к участникам судилища.
Мужичонка был плохонький, но не тощий, и по одежде не выглядел он селянином или странником, да только признать, что врет шельмец, значило признать, что прав Гжесь и должна она продолжить Владиславов порядок. Хватило Агате смерти и боли с лихвой, не желала она еще одну жизнь переломить, как переломили Иларию, не хотела лишить человека руки только потому, что при Владиславе так повелось. Да и показать стоило старому Гжесю, кто в дому хозяин.
– Отчего ты думаешь, что врет? – спросила она у стражника холодно и строго.
– Мы во всем порядок, князем положенный, соблюдаем. Каждый день у храма на паперти кормят нищих, только подойди да плошку возьми. Если семья у него в деревне, так и привел бы всех, сыты бы были. И дом ночлежный у реки в нижнем городе есть. Там бедолаги, что просить у князя помощи пришли, дожидались всегда, пока князь их судьбу разрешит. Там и постель есть. За работниками туда приходят со всей Черны.
Агата поджала губы. Поняла: ничего-то она, в тереме сидя, не успела узнать об укладе Черны, ничего из княжеского окна не видела. Да только в таком не признаются. Переломить надо ей волю и стражника, и старого советника. Иначе какая из нее княгиня? Станут вертеть да именем князя Влада как рогатиной тыкать. Один в комнате был у нее помощник – вороватый мужичонка.
– Отчего милостью княжеской пренебрег? – спросила она его.
– Да видала ли ты, матушка, что там за тюфяки? Меня клопы приели. Как умер князь, так и порядка не стало. А еда… свиньям бы не дали таких харчей. Истинные-то воры там сидят, при кухне. Поворовали все, что есть можно, а беднякам дают такое, что и сказывать стыдно.
Мужичонка, изогнувшись, пополз ко княгине на коленях, но стражник остановил его.
– Не только вор ты, шельмец, но и врун. Честно вашу братию кормят, сам пробовал… – начал дружинник, но мужичок, почуяв милость княгинину, оборвал его:
– Вот-вот. Сам-то ты и ел. Все съедают. Гербовые, девки с кухни. А нам, сирым да убогим, уж и не остается. Они рожу себе отъели, а мне руку рубить. Погибну я безрукий, матушка. Дети сиротами останутся…
– Никто не станет тебе руку рубить, а тех, кто приглядывает за милостыней княжеской, проверят по всей строгости, – гневно глядя поверх смущенно склоненной головы стражника на советника, молвила Агата.
Старый Гжесь хотел что-то возразить, но, наученный долгими годами при князе, почтительно поклонился, принимая княжескую волю.
– Каково его наказание будет, матушка? – спросил он смиренно.
Агате хотелось сказать: «Никакого» да посмотреть, как перекосится лицо старого прихвостня кровопийцева, но слишком это было. Преступил закон – получи наказание. И Землица сама без отповеди преступника не отпускает.
– Выдать ему двадцать плетей, вывести за ворота да отпустить на все четыре стороны, – сказала она сухо.
Мужичонка сунулся целовать ей ножки, но княгиня оттолкнула его губы носком сапожка, раскровянив нижнюю губу, и пошла прочь, поднялась, села на престоле.
– Еще кто у нас нынче, Гжегош Громиславич?
Стражник, багровый от смущения и обиды, уволок вора. Старик остался стоять возле княжеского престола, комкая в руках край отороченного соболем рукава.
– Вели говорить, матушка княгиня, прошу твоей милости к моим сединам, – произнес он тихо. Видно было, есть что сказать, старику, но не решается.
– Говори. Выслушаем мы с князем тебя и не накажем, – пообещала Агата, вспомнив, что говорил Иларий о наследнике. О гордости надо вспомнить, а о гордыне забыть и говорить теперь только от имени князя-младенца.
– Благодарю, матушка. – Во взгляде старика мелькнула тень осуждения. Он собрал в кулак скудную седую бороду, огладил. – Верно ты сказываешь, едины вы нынче на престоле – ты, госпожа наша, и Мирослав Владиславич, князь Чернский. Да только решаешь ты, а ответ ему держать, как войдет в возраст и силу. Что ты делаешь-то, матушка?!
Гжесь в волнении теребил то бороду, то золотничий перстень на правой руке.
– Ведь ты вора отпустила, почитай, без кары. В Черне порядок, пока лихие люди страх имеют, а если станешь ты их миловать, пропал удел. Хороший был князь Радомир, а при нем и на четверть не было так привольно и богато в Черне. И люди стекались не к нам, а от нас в уделы равнинные. Мы ведь с трех сторон в лесу. И разбойнички шалили, прямо под ворота лезли, никакая дружина не спасала. И девок прятали. И все двери на ночь на засов закладывали. А как стал Владислав Радомирович на княжение…
  
Гнев накрыл Агату красным покрывалом, заставил сжать кулаки.
– А ты не тычь мне, боярин, прежним-то князем. Нет его больше. Время рассудит, кто прав.