"Фантастика 2025-121". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)

Проснулась мать-Земля. Запричитала зычным голосом. Подбежали к ней дети, подошла Безносая.
– Где моя доченька? – спросила Землица. – Где Бялочка? Не случилось ли беды?
Бросились братья под калиновый куст, привели Бялу к матери.
– Что ты, моя доченька, делала? – спросила.
– Сделала я себе игрушечки, – ответила Бяла, – месяцем чистым из мертвой косточки вырезала, соком калиновым алым выкрасила, в уста поцеловала…
  
Побежали братья в другой раз под калиновый куст искать сестрины игрушечки. Да только ничего не нашли. Разбежались человечки, расселились по всему телу матери-Земли, стали ее щипать-щекотать. Рассердилась Земля на Бялу:
– Разве затем наделила я тебя силой наравне с братьями?
Отняла Земля у дочери колдовскую силу, хотела стряхнуть с себя да сломать костяные игрушечки.
Тут упала Бяла на материнскую грудь, стала слезами заливаться, обратилась широкой рекой. И по берегам той реки тотчас расселились человечки, стали деревни да города строить.
И стала Бяла игрушечкам своим – народу, из косточки мертвой чистым месяцем вырезанному, – да братьям своим заступницей. Шумит речка, у Земли-матушки за всякого просит…
– Вот так и бывает, – плаксиво пробормотала с постели Элька. – Все детям, а о матери никто не думает. А вот как они даются, дети-то.
Агата, едва сдерживая слезы, поспешно вышла прочь. Что сделала она не так? В чем провинилась перед Землицей, что та наказала ее худшим из испытаний – невозможностью ничего изменить и никого защитить? Бездействие изматывало и злило. Долгие годы была Агата хозяйкой, и не только домом – княжеством заправляла, пока супруг охотами да бабами себя тешил.
А вот как все повернулось. Далеко осталось уже ставшее родным Бялое, и из-за Эльки не могла Агата даже на вокняжение сына приехать, помочь Якубу справиться с уделом, которому княжение Казимежа на пользу явно не пошло. Как ни старалась Агата, а не сумела толком спасти Бялое от мужа, сына от топи не уберегла, дочь – от ненавистного замужества, а внука, еще нерожденного – от дочерней глупости.
Как же так получилось, что она, сильная, смелая, мудрая, сколько ни пыталась заслонить от беды тех, кто ей дорог, ничего не сделала?
Словно солью на живую рану сыпала травница, рассказывая свою сказку.
«Да что ты ревешь? – одернула Агата саму себя. Не умела княгиня Бялого мяста себя жалеть. Дело нехитрое, да полезного мало. – Сказку слушай. Сказки самое мудрое хранят. Сама Землица за дочерью уследить не сумела, а ты, получается, хочешь мудрее праматери всего сущего быть. Не о том молишься, не о том просишь. О мудрости надо просить, а не о всесилии. Ошибки всякий совершает, да не всяк умеет исправить. Сегодня ты бессильна, а завтра все по-другому повернется…»
  
Глава 32
 
Мерещится, что не исправить ничего, не вернуть. А душа, словно лисица раненая, дергается, огрызается, не желает продать дешево коротенькую свою жизнь человеку с колотушкой. И все кажется, что есть надежда. Вот она, за кустом, в овраге. Обступили беды и горести, берут в кольцо, как загонщики рыжую свою жертву, но что, если одним рывком прорвать кольцо, встать на ноги, обретя былую силу. Лови меня тогда, мужичок с колотушкой.
– Стой. Отойди. – Славко не узнал собственного голоса, грубого, хриплого. – Отойди прочь, княжий манус. Это не твой пес.
– И не твой… добрый человек, – скривил губы молодой маг. – Эта собака мне нужна. Ты даже не довезешь ее до Черны – издохнет, а я силой своей вытяну.
– Отчего она так тебе нужна? Отвечай! – Руки возчика ходили ходуном, глаза сверкали. – Это ее собака? Девчонки той, что руки твои вылечила? Отвечай подобру, манус.
Бородач ловко выхватил из-за голенища нож и молниеносным движением приставил к горлу Илария. Потянуло проклятое лезвие из-под кожи силу. Хоть и сложились пальцы в боевое, а не слушались белые искристые змейки, напуганные прикосновением железа.
– Ну! – прикрикнул возчик.
– Ее, – ответил манус, решив, что скрывать нечего. Остался летом Проха с Агнешкой, да, может, убежал сразу. Кто песьи мысли разберет. Едва ли сумеет бородач спасти пса, а если и вылечит, на что надеется…
Но, взглянув на лицо возчика, понял Иларий, что знает бывший манус хозяйку пса. Сердце заколотилось в груди, словно бешеное, кровь хлынула в голову, застучала в висках. Вот стоял перед ним человек, что видел Агнешку, знал ее хорошо, раз узнал и ее пса с одного взгляда на растерзанное волками тело, в котором едва теплилась жизнь.
Иларий глубоко вдохнул, унимая волнение. Не стоило показывать возчику, как хочет он сам найти Агнешку.
– Сумеешь собаку вылечить?
Иларий кивнул.
– Железку уберешь – вылечу. Сам ведь знаешь, что колдовская сила железа боится.
Бородач убрал за голенище нож, а Иларий опустился на одно колено, положил ладони на горячий собачий бок.
– Это что это ты удумал, мил человек? – забормотал рядом старик-словник. – Отвернуться не успел, а ты в чужого человека железками тыкаешь. Вот князю я расскажу, разбойник!
– В чужого, – буркнул мужик, – нельзя, значит. А в своих можно?
– Тьфу на тебя, изверг, – прошептал старик обиженно, осеняя себя Землицыным знаком. – Что тебе в этой псине? Всякую тварь мы теперь будем по дороге собирать, так и места на возу недостанет. Экий ты сердобольный.
– Ой, что ж с тобой сделалось? – запричитал приковылявший наконец вслед за всеми старик-сказитель. Опустился, неловко, со стоном, на погрызенные колени перед собакой. – Вы уж оживите его, господин манус. Уж как Дорофейка мой ко псине привязан: и спать, и есть с ним готов.
– Давно ли собака с вами? Откуда у вас пес? – в один голос спросили бородач и манус.
– Да под самую осень привязался к нам на повороте на Дальнюю гать. С нами перезимовал, с нами до Бялого подался. То уходит, то вертается. Уходит ненадолго. Может, охотится, да только мало что приносит. Дурной он.
«Сам ты дурной, морщеная рожа, – ответил мысленно Иларий. – Хозяйку свою он потерял, вот и ищет. Не волк чай, к человеку привычный, вот и тащится с вами, убогими».
Но ничего не сказал.
– В Дальнюю гать, говоришь? – пробормотал бородач хмуро. – Туда брел или оттуда?
– Да откуда я знаю. Мы потом в Гати с ним зимовали – никто за всю зиму не признал. Да только господин Лешек сказал, что пес уж больно хороший, дорогой. Верно, украл кто, а он и убег. Уж до чего хитер, паскуда. Сколько раз нам за него едва бока не наломали. Дорофейку пожалели, ко слепеньким да убогим многие жалость имеют.
– И ты с ворованным псом по дворам ходишь? В Черну идешь? – улыбнулся манус. – Не боишься, что князь Владислав тебя на стену свою страшную прибьет, а?
– Погляди на меня, господин манус. Ну какой из меня собачий вор? – обиделся старик. – Это прыть нужна, а у меня какая прыть? Это не только князь Владислав, любой знает. Мы бродячие, он бродячий. Бесприютная душа завсегда другую почует. Думал я его прогнать, думал, да только мальчонке уж больно нравится. У него, милостью Землицыной, мало в жизни радости – пусть хоть этот лобастый будет, думаю. А вон видишь как: я его хаял, а он нам с Дорофейкой жизнь спас.
Старый сказитель покосился на бородача:
– Он – и вы с господином манусом. Добрые люди. Подай Землица вам благ всяческих. Ведь Дорофейка мой в себя придет – в первую голову собачку начнет кликать. Как я ему скажу, что помер бродяга наш?
– Проходимец, – поправил его Иларий.
– Что?
– Проходимец его зовут, пса вашего. Это племенной гончак, любимец был князя Казимежа из Бялого мяста. Да только Казимеж в земле, а наследник его не жалует собачек. Вот пропажи и не хватились. Ворочусь в Бялое, скажу, что Проха новых хозяев себе нашел.
  
– Вот спасибо, добрый человек.
Иларий медленно провел ладонями вдоль песьих боков, разгоняя в руках силу. Переплел длинные белые пальцы, а когда обвились вокруг них бледные искорки колдовства, вытолкнул их светящейся струйкой в самую большую рану на боку пса. Края начали медленно стягиваться, сочившаяся из раны кровь потемнела. Иларий с трудом подавил стон – так много сил требовал Проха, сердце пса билось тяжело и быстро, хриплое дыхание вырывалось из приоткрытого рта, но усилиями мануса оно скоро выровнялось, покрытая свежими розовыми шрамами грудная клетка Прохи стала подниматься и опускаться реже. Казалось, он просто спит, утомленный дракой.