"Фантастика 2025-121". Компиляция. Книги 1-25 (СИ)

– Ты ведь знаешь, я во все эти бредни бабьи не верю, брат, но тут… словно бы предчувствие нехорошее. Грядет что-то… недоброе. И нечего губы кривить, Тадек, словно больше моего знаешь. Не ко благу все это. Ведь ты смуту затеваешь. Ну, раздерут на клочки соседи Черну – до того нам горя мало. А если ты от того себе удел получишь, так и к лучшему. Но что, если войдут стервятники во вкус… Дальняя Гать ведь тоже лакомый удел…
  
– Это ты, Лешек, журавлей наслушался, – ответил Тадеуш, глядя на дорогу между ушами лошади. – Не всякая перемена к беде. О сказанном и сделанном не жалею, да и о том, что собираюсь сделать, – тоже. Якуба спасу, быть может, от Чернца, Бялое уберегу. А если получится избавиться от проклятого Чернца, так, может, вернется ко мне мое серденько. Простит, что был доверчивым глупцом, позволил себя обмануть, ее от Чернского душегуба не уберег. Только о глупости и доверчивости своей и жалею. Больше ни о чем. Ты прав, мутить воду – дело опасное, многие захотят свое урвать. Только князь Владислав – такая щука, что, воды не замутив, не взять.
– Страшную игру ты, Тадек, затеял. Отец тебя поддержал, это верно, но что, если опередит нас Владислав? Ведь это страшной силищи человек. Высший маг! Он двенадцати лет от роду всех бояр в тереме одной мыслью в куски изорвал – и отповедь не тронула. А мы за каждую искру Земле дань платим. Ударь его – он и не почувствует, только сильнее сделается, а ты отповедью сам себе дух вышибешь, с книжкой-то…
Тадеуш не ответил. Потянулся к ветке, что склонилась к дороге, сорвал, положил на седло, стал в задумчивости ощипывать зеленые с едва приметной охряной каймой листья, бросать в дорожную пыль.
– Один охотник против черного матерого волка – почитай, покойник. Потому и не один иду, а со сворой.
Видно было по лицу Лешека Дальнегатчинского, что много есть у него ответов на братнюю речь. Хотелось ему сказать, что и волк слишком силен, и свора уж больно охоча до теплой крови, не важно, волчьей или хозяйской, да и неизвестно, примут ли князья древних родов за вожака второго сына Войцеха из Дальней Гати. Все это так явно читалось на челе молодого княжича, словно ловкий резчик вывел лезвием на чистом открытом лбу, записал в бороздках морщинок, в уголках губ. Тадеуш по лицу брата читал как по писаному, а потому не дал ему сказать.
– Не останавливай меня. Уж обратного ходу не будет. Просто подумай, что мне терять, Лешек. Землю? Ее у меня нет. Гать твоя, хоть и знаю, что ты меня не выгонишь, а все-таки не я хозяин. Наследное твое право. Счастье? Так я свое счастье уже потерял, позволил из рук вырвать, из-под самого носа в Черну увезти. Что мне терять?!
– Жизнь… – тихо проговорил брат с такой болью в голосе, что Тадеушу стало стыдно.
– У каждого своя судьба, Лешек. Моя решилась в тот день, когда батюшка посадил меня на коня и отправил в обучение к Казимежу в Бялое място. Горек кубок оказался, но трусостью будет бросить и до дна не испить.
За поворотом дороги взору путников открылась деревенька. С виду – из зажиточных. Мальчик в рубахе не по росту и потертой душегреечке козьего меха гнал вдоль обочины несколько тучных коров. Те двигались медленно и лениво. Полное молока вымя покачивалось при каждом шаге, словно соборный колокол.
Путники поворотили к постоялому двору. Хозяин, отворивший калитку двум своим коровкам, не сразу заметил гостей, а как заметил – охнул, присев. Торопливо заковылял в сторону дома, махнув работнику: загони, мол, скотину. Всадники не успели еще спешиться, как навстречу им выскочила старая хозяйка – сухая сгорбленная старуха, не жена, матушка. Поклонилась поясным. Вцепилась сухими пальцами в сумку на седле Тадеуша.
– Милости просим, дорогие гости. Радость какова! Ведь уж думала я, сынок, преставился ты, Землице отошел. Молилась. А то ведь грех какой. Дурака нашего крепко выпороли. Уж теперь за жердину лишний раз не схватится…
Тадеуш молча подвел лошадь в поводу к коновязи. Старуха так и семенила за ним, не выпустив седельной сумки. Лешек окликнул брата, но Тадек не отвечал, только желваками двигал, сжав челюсти.
Работники стояли в стороне, опасаясь приблизиться к гостям. Лешек непонимающе вертел головой, не дождавшись местных, передал поводья одному из своих дружинников.
Денег с них не спросили. На стол тотчас подали горячие потрошки, от аромата которых язык прилипал к небу, а рот наполнялся слюной.
Лешек хвалил стряпню, ел за двоих, не отставая от дружинников. Чваниться в Гати было не принято. Едешь с кем в дальнюю дорогу – ешь за одним столом. Тадеуш попробовал для виду и уж больше не притронулся. Только касался изредка губами чарки с медом.
Брат пробовал шутить над ним, но младший сын Войцеха словно воды в рот набрал. Молча пил да следил взглядом за старой хозяйской матерью. Смотрел на ее тощие сухие руки.
Понемногу преувеличенная веселость Лешека передалась всем. Осторожно, униженно улыбаясь, вышел к гостям хозяин. Начал просить прощения у княжича, но мать ткнула его в бок, и хозин притих, сел со всеми. Кормили щедро. Постелили мягко, как подобает высокородным гостям. И разу хозяин не заикнулся об оплате, только поглядывал опасливо.
Наутро все поднялись рано. Оседланные лошади уже ждали у крыльца. Толстая хозяйская супружница поднесла гостям полные сумки, бормоча, что Землица послала, с ней переслала.
Тадеуш проверил упряжь, а после, кивнув брату, мол, забыл кое-что, двинулся обратно на двор. Хозяин, разводя ладонями, пошел к нему:
– Запамятовали что, батюш…
Он не договорил. Тадеуш легко выхватил из сумы книгу, белые змейки метнулись по переплету. Сверкнули молнийками. Хозяин повалился как подкошенный, испуганно хватая ртом воздух. Заверещала хозяйка. Старуха-мать выбежала из дому, причитая.
Тадеуш молча поднял толстую жердь и, размахнувшись, опустил поперек спины своего давнего обидчика.
– Что ж ты, батюшка? Как же ты? Поили-кормили… – заблажила старуха, протягивая к нему кривые тощие пальцы, но бросила взгляд на книжку, сплошь покрытую белыми искрами – только прикажи, разорвут.
– Вылечишь, – бросил он тихо подвывающей над сыном старухе.
Глава 77
Вскочил в седло. Не успел добраться до ворот. Его стащили с лошади, повалили наземь, крепко приложили раз-другой, чтоб не барахтался.
Владислав неторопливо спустился с крыльца, подошел к мужику, которого удерживал крепкой рукой закраец.
– Ты шустер бегать. Только не в тот край ты, шустрый, забрел. У нас здесь, в Черне, насильников и убивцев не жалуют. – Князь пристально посмотрел в глаза чужаку. Тот не выдержал взгляда.
– Так ведьма, – запричитал он. – Нешто ты меня за ведьму? Ведь сам, батюшка, обещал заплатить. А теперь что? Люди добрые!
– На стену, – коротко бросил Владислав. Осужденного поволокли прочь. – Второму заплати. Ведьму он привез. Пробовал дружку не позволить над девчонкой измываться, да только что с него, старик. Скажи, милует князь в последний раз. И уж больше ведьм не надобно.
Конрад с облегчением выдохнул и поспешил с доброй вестью ко второму чужаку, что трясся у крыльца в путах.
Владислав глянул над головами слуг в сторону площади. Приметил черную косматую макушку давешнего мужика, что должен был везти Конрада по башням. Смутно знакомое было что-то в лице мертвяка, да никак не мог Владислав припомнить. Бородач озирался, крутя головой. К нему подскочила Ядвига, пролепетала что-то, да только мужик, видно, не понял ее, замотал чубом: иди мол, девка, не до тебя. Влад вспомнил о жене: не учудила бы чего Элька, пока его нет. Если девки по базару всполошенные бегают – не иначе у барыни душа мается, вот и гоняет своих дворовых. Петелька на Эльке держала крепко, да колдовство, что набросил он на супругу для сохранения наследника, было куда как сильнее, все перекрывало. А то вертел бы он дурой бяломястовной, как куклой из кукурузного рыльца. Да ничего. Не так долго ей носить. Права теща – по возвращении стоит выбрать жене повитух и помощниц. Чем больше вокруг будет баб – тем меньше времени о глупостях думать. Что-то эта девка бородатому говорила? Не заговор ли под самым носом?