"Фантастика 2025-29". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)

– Преклоните колени и поклонитесь земле, что дарует нам жизнь и пропитание!
Молодожены вновь опустились, положили ладони перед собой и одновременно повторили клятвы:
– Пред лоном Матери-Земли я обещаю беречь и защищать своего супруга в тяжелый год и разделять с ним радость и печаль отныне и до конца жизни!
Ударил гонг, и им вновь велели подняться.
– Пусть же супруга докажет, что навсегда покинула родной дом!
  
Кайсин, придерживая одной рукой тяжелый дар Нефритового мага, второй сняла с шеи синюю ленту с буревестником и застыла, осознав, что Шень Ен слишком высок.
– Мой господин, – смущенно опустив взгляд, сказала она, – позвольте мне принести вам свой дар?
Маг, не произнеся ни слова, коротко кивнул и наклонился. Их лица оказались совсем рядом. Кайсин опахнуло чрезмерной силой и острым ароматом такки. Его кожа была белой, почти бледной, с редкими, но глубокими морщинами, а глаза оказались взаправду черными, почти не отличимыми от зрачков. Кайсин пришлось задержать дыхание и встать на цыпочки, чтобы дотянуться и набросить ленту на шею Шень Ена, отчего едва не забыла поклониться, когда закончила.
– Спасибо, господин.
– Преклоните колени в третий раз, – вновь прокричал жрец, – чтобы принести последние клятвы!
Они опустились, теперь уже лицами друг к другу, и по очереди повторили давно заученные слова. Слова, что считались магическими, ведь, произнесенные пред лицом Небес и Земли, обретали силу и навеки связывали жизни. Но Кайсин почти не слушала, что говорит Шень Ен. Она чувствовала, что, стоит ей сказать то, что собиралась, и она перестанет быть собой.
Она не могла дать последнюю клятву Нефритовому магу.
Стоит это сделать, и мир, ее мир, тот, в котором она выросла, в котором познакомилась с Лю и познала первое и самое яркое чувство, – навеки исчезнет.
Кайсин снова посмотрела на Лю, который так и стоял на краю террасы все это время не шелохнувшись. И тогда она принесла другие обеты.
Не нарочно, но по наитию Кайсин коснулась дремавшей внутри силы и представила, что на месте Шень Ена стоит Лю. Он перенесся к алтарю, занял место супруга, и она смогла рассмотреть его получше. Юноша был в той самой пыльной и потрепанной жилетке, со взлохмаченными волосами и вечно улыбчивым лицом. Рана на его груди еще не зажила, но он все равно пришел сюда, чтобы разделить с ней последнюю ночь ее свободы.
Она почти не знала его, но с легкостью обещала свое сердце ему.
– …мое сердце принадлежит тебе.
Без сомнений даровала свою жизнь ему.
– …моя жизнь теперь твоя.
Не боясь ошибиться, связывала свою судьбу с его судьбой.
– …отныне и вовек мы – одно целое.
Воздух над алтарем засиял. Кайсин чудились синеватые и лиловые всполохи. Они кружились яркими линиями, сплетались в клубок, разлетались кто куда, резвились и игрались, пока не встретились вместе и не растворились в ночной вышине.
Кайсин завороженно наблюдала за огнями, а вместе с ней и вся площадь, все люди, что пришли увидеть чудо и дождались его.
– Что это?
– Это что-то ужасное!
– Ничего подобного не видел…
– Это знак небес!
– Это прекрасно!
Облик Лю растаял. Кайсин недоуменно покрутила головой, пытаясь понять, что так взволновало людей, и поймала взгляд Шень Ена. Она увидела в нем то, чего увидеть никак не ожидала.
В его расширившихся глазах было удивление.
И…
Испуг.
Выдержка из трактата «О четырех драконах» автора Цинь Пиня Третий век со времен исхода Прародителей
Четвертый день стал великим испытанием. Создать звезды и развеять тьму, вылепить из пустоты землю и населить ее животными было непросто. Но куда сложнее оказалось новое творение Духов-прародителей.
При свете голубой луны и холодном сиянии звезд, когда мир спал и ведал лишь спокойствие и гармонию, Прародители явили людей. Они оказались сродни бешеной буре, непокорны и непокладисты. Но еще нежны, как журчание воды, стойки и порой мудры, как земля, алчны и вспыльчивы, как огонь.
Но случилось то, чего Прародители не смогли предугадать.
Появление людей нарушило великий Баланс, что они так кропотливо выстраивали…
  
Я виноват
 
Лоян, столица Империи Цао
Великий праздник Сячжи
Полночь
Серый туман застилал его взор.
Он почти не видел, куда ступает.
Он не обращал внимания на цепи на руках.
Он брел, с трудом помня, как нужно дышать. Все тело жгло огнем и лихорадило от холода. Пот ручьями сбегал по лицу и обнаженному торсу, липкими линиями прокладывая себе путь сквозь волосы на груди. Наваждения сменяли друг друга, но ни одно из них не удавалось разглядеть.
Весь мир превратился в огромное размытое пятно.
До саднящей боли в горле хотелось пить. Словно раскаленное солнце высушило всю влагу. Но почему тогда по подбородку стекала слюна? Вязкая. Тягучая. Едкая, как морская вода.
Где-то мелькали вспышки света, которые быстро сменял мрак. Кажется, шумел ветер, но он не слышал ничего. Он даже не помнил, мог ли слышать хоть что-то в своей жизни. Жил ли он вообще? В голове пытались промелькнуть какие-то воспоминания о прошлом, но вместе с ними приходили муки и новые вспышки боли. Лучше не думать. Не стоит даже пытаться. Он не жил. Он не мог жить.
«Кто я?»
Снова боль.
«Нельзя думать».
«Но почему?»
«Хозяин будет недоволен, если я буду противиться».
«Что-то не так…»
«Я должен подчиниться».
Внезапно в блеклый посеревший мир ворвался вихрь из звуков и музыки. Оглушительных и едва различимых, будто они доносились из-под толщи воды. Что-то происходило. Ему стало любопытно. Что вообще такое «любопытство»? Нечто изнутри пыталось пробиться к свету, вынырнуть и выгнать его прочь из головы. Он немедленно одернул себя. Ему нельзя думать.
Он помнил лишь одно. То, что сказал ему хозяин…
Он помнил лишь боль. И радость от того, что сможет угодить повелителю.
Кто-то толкнул в спину. Лязгнула цепь. Он устоял на ногах и продолжил плестись вперед, но его потянули обратно и велели стоять.
И он стоял.
Кажется, минула целая вечность с тех пор, как он остановился.
Слишком долго без дела.
В голову вновь полезли мысли. Переживания, чаяния, несбывшиеся надежды, разбитые мечты, обрывки прошлого…
Он видел пылающие крыши деревни, белоснежные горные пики, слышал крики и лязг стали… Он чувствовал кровь на своих руках, ощущал легкость чьего-то обугленного тела…
Приливы боли отогнали воспоминания, одно за другим. Но самое назойливое из них не хотело подчиняться. Оно поднималось из глубин. Оттуда, где у людей находится сердце и сокрыта душа.
«Моя душа…»
«Молчать! Я не человек!»
Воспоминание овладело им, и даже нестерпимая боль не могла с ним справиться. Совсем скоро весь мир померк.
Осталось только оно.
Это проклятое воспоминание.
– Я виноват. Я виноват. Я виноват.
Ноги задрожали. Пред взором возникли неясные образы. Вновь послышались крики и плач, рев ветра, треск ломающихся деревьев, стук ударяющихся друг о друга камней…
– Я виноват. Я виноват. Я виноват.
– Заткнись! – грубо рявкнул кто-то совсем рядом.
Его со всей силы ударили по голове. Наваждение вмиг испарилось, и он упал на четвереньки на холодную белую плитку. Грязные онемевшие пальцы повторили изгибы кладки. Роняя слюну, в слезах он тихо прошептал:
– Я виноват?
– Поднимайся!
Грубым пинком его повалили на живот, затем схватили за волосы и рывком поставили на ослабевшие ноги. К горлу подступила едкая кислая волна, но ему не дали опустошить желудок. Его потащили куда-то дальше, сквозь ослепительный мрак от ярких бумажных фонариков, что витали в воздухе, мимо невидимых вспышек от шутих и петард, через толпы безликих людей, темные фигуры которых походили на призраков. Они танцевали вокруг размытых пятен жаровен и костров, ели яства и пили напитки без запаха и вкуса, а оглушительные удары гонга, что уносились до самых небес, напоминали комариный писк.