"Фантастика 2025-29". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)

Дверь в баню Федор нашел едва-едва, хоть и стоял от нее в двух шагах, а потом еще несколько бесконечно долгих минут голыми руками отгребал заваливший ее снег. Когда он наконец ввалился в пышущее жаром нутро помещения, то не чувствовал от холода своего тела. Подсмоленный в нескольких местах тулуп вонял жженой шерстью, но сейчас это не имело никакого значения. Федор стащил с себя насквозь промокшую одежду, накинул тулуп и прижался спиной к теплому печному боку. Наверное, сейчас он напоминал Августа, но знал наверняка – болезнь обойдет его стороной. Желтоглазый не станет размениваться на такие мелочи, как простуда.
  
Так Федор и просидел у печи до самого рассвета, до того момента, когда в клубах метели забрезжил слабый огонек, извещающий, что Аким Петрович уже на ногах. Выйти наружу получилось не сразу, снега за ночь намело изрядно, завалило дверь так, что пришлось налечь плечом, а потом, орудуя найденной в предбаннике лопатой, прорубать себе путь к дому в полной темноте, как на свет маяка, ориентируясь на слабые блики керосиновой лампы.
К утру метель не прекратилась, ветер дул все с той же неистовостью, выл с мучительным надрывом, временами срываясь на пронзительный визг. Пожалуй, этот вой и был самым жутким, самым пугающим. Он словно бы говорил – оставь надежду, глупый человечек, отсюда не уйти даже мне.
Когда Федор поднялся на крыльцо, дверь открылась сама. Открылась легко, точно и не была завалена метровой высоты сугробом.
– Входи, – послышался из темноты мрачный голос Акима Петровича, и Федор, кое-как стряхнув с тулупа снег, шагнул в сени, а потом и в комнату.
Старик уже сидел за столом, и в зыбком свете керосиновой лампы читал какую-то книгу. На Федора он даже не глянул, точно того и не было, и не проронил ни слова. В тяжелой тишине дома было что-то недоброе, решительно и бескомпромиссно выталкивающее Федора из «своих» обратно в «чужаки». Минувшей ночью случилось лишь одно событие, объясняющее такие разительные перемены, но произошло оно во сне. Да и произошло ли?..
Вопрос был лишним, потому что Федор знал на него ответ. Во сне ли, наяву ли, но Айви теперь его навсегда. И никто, ни Желтоглазый, ни дед, не смогут помешать их счастью. Он не позволит.
– На дворе настоящий ад, – сказал Федор, усаживаясь напротив и стараясь смотреть старику прямо в глаза.
– Так всегда бывает, когда он свирепеет, а свирепеет он только в одном случае. – Аким Петрович замолчал, и тишина в комнате сделалась совсем уж невыносимой, как и его налившийся свинцом взгляд.
Федор тоже молчал. Не считал он себя виноватым, чтобы оправдываться!
– Айви спит, – снова заговорил Аким Петрович. – Не нужно ее будить, что бы ты там себе ни нафантазировал. Она сама со всем управится, а ты… – Твердый, узловатый палец уперся в грудь Федору, – если только посмеешь ее обидеть, если только с дурными помыслами…
– С чистыми… Я люблю вашу внучку. И она меня тоже любит.
– Она любит… – Аким Петрович уронил голову на раскрытую ладонь, словно внезапно обессилел, и голос его зазвучал глухо: – Ты не виноват. Они сами нас выбирают, и выбор этот один на всю жизнь. Хотел бы я, чтобы у вас с Айви все было легко, как у обычных людей, но так не получится. Многим чужое счастье глаза застит. А вам не с людьми, вам с ним бороться придется. Хотя, – старик поднял на Федора совершенно измученный, пропитанный вековой усталостью взгляд, – иногда я не знаю, кто страшнее: он или люди. Места здесь особые, темные места, и не каждая душа с этой темнотой в состоянии совладать.
– Я смогу, – пообещал Федор твердо.
– Не зарекайся, просто сделай ее счастливой. Ей немного надо для счастья.
– Я женюсь на ней. – Не так нужно было, а чтобы чинно все, по правилам. Да только мало что в его жизни подчинялось правилам.
– Женишься. Куда ты денешься, – Аким Петрович кивнул. – Только не сейчас, а летом. Незачем спешить. А благословение свое я вам дам, на этот счет не волнуйся.
В темноте со стороны печи послышался не то стон, не то бормотание.
– Август, – сказал Аким Петрович, вставая из-за стола. – Жар у него. Всю ночь мечется. Жалко будет, если помрет. Светлого ума человек, хоть и с изрядной придурью.
– Он может умереть? – Федор испугался не на шутку.
– Все мы под Богом ходим: и простые смертные, и гении. – Из глиняного кувшина старик плеснул в чашку какой-то терпко пахнущий отвар, прихватил со стола лампу, направился к печи.
– Вот выпей, Август Адамович, – послышался его приглушенный голос. – Да пей ты! А то силой залью.
Ответом ему стало протестующее мычание, быстро сменившееся кашлем и странными булькающими звуками. То ли Август пил, то ли Аким Петрович исполнил свою угрозу. А потом все стихло.
– Уснул. – Старик вернулся к столу, спросил: – Чаю хочешь?
– Хочу. – Федору и в самом деле захотелось чаю. И непременно горячего, с душистыми травами. – Я все спросить хотел…
– Спрашивай, до рассвета еще далеко. Делать нам с тобой пока все равно нечего.
– Вы часы прячете, когда Август на остров приплывает. Это ведь неспроста, Аким Петрович?
– В этой жизни, Федя, все неспроста. – Хозяин разлил чай по чашкам, поставил перед Федором вазочку с медом. – И людские судьбы она порой сплетает самым невероятным образом. Это матушки моей часы. Сделаны специально для нее немецким мастером в единственном экземпляре.
– Раз в единственном экземпляре, значит, Август их видеть никогда раньше не мог.
– Мог. – Аким Петрович усмехнулся. – Мастера, который сделал часы, звали Адам Берг.
– То есть он был нашему Августу…
– Отцом. И моим приятелем. Это по моей просьбе и по моим наброскам он сделал те фигуры. Я нарисовал, он сделал. Кто же из нас знал, что жизнь вот так повернется, что сначала разметает, а потом снова соберет.
Федор никогда не был тугодумом, а сейчас, в этот темный предрассветный час, соображал и вовсе быстро. Часы, книги на французском, необычный для простого мужика уклад, фамилия…
– Вы из Петербурга, – сказал он не вопросительно, а утвердительно. – Граф Чернов…
– Давненько меня графом не величали, – усмехнулся старик и сделал глоток чаю. – Я уже и забыл. А ты сметливый, весь в бабушку, надо полагать. Как там Зоя Николаевна? Надеюсь, в полном здравии? Она ведь моложе меня лет на десять.
– В здравии. – Федор улыбнулся. Это было так удивительно: сидеть на краю земли в доме, по самую крышу заваленном снегом, и вспоминать мир, который существует только в памяти. – Я надеюсь, – добавил он. – Надеюсь, что мой арест и ссылка ее не сломали.
– Не сломали. Насколько я помню, Зоя Николаевна и в юные годы отличалась крепостью духа. А дед твой как же? Мы оба были влюблены в твою бабушку, но Дмитрий меня обскакал. – Улыбка у Акима Петровича сделалась грустная, очевидно, воспоминания эти, хоть и светлые, причиняли ему душевную боль. – Они с Зоей обвенчались в мае, а в сентябре меня уже арестовали. Потом была ссылка…
Значит, ссылка… А иначе зачем дворянину, потомку знатного рода добровольно хоронить себя в такой глуши?
– Что, думал ты один такой? – Аким Петрович посмотрел на гостя с усмешкой. – Не один. Вот только ссылка – это не каторга, и вернуться обратно я со временем мог.
– Но вы не вернулись.
– Не вернулся. Повстречал тут свою судьбу, а от судьбы не убежишь. Да ты пей чай, Федор. Пей, пока горячий.
Федор послушно сделал глоток, но вкуса не почувствовал. Только что услышанное еще нужно было осмыслить, не укладывалось у него в голове.
– То есть вас в Чернокаменске не держат силой? – спросил он. – Вы вольны уехать отсюда в любой момент, вернуться домой?
– Не волен. – Аким Петрович покачал головой. – На Стражевом Камне моя воля заканчивается. Это сложно объяснить, это словно бы въелось в твою кровь и теперь разъедает душу.
– Совсем нельзя уехать?
– Можно, но жить в полную силу и дышать полной грудью можно только здесь. Я пробовал уехать. Через год после того, как моя Аннушка… – Он помолчал. – Через год забрал Соню и уехал в Пермь. Вот тогда-то я это и ощутил в полной мере.