Пепел Павильона Сливы (СИ)
Ничего. Никто не прикрикнул, никто не одёрнул, никто даже головы не поднял. Михо рядом старательно изучала шов на отрезе ткани, как будто никогда в жизни не видела таких швов. У котла что-то слишком долго мешали шестом.
Я неторопливо подобрала валок и вернулась к работе. Удар. Переворот. Удар.
Госпожа Тишина предпочла не обращать на меня внимания, игнорируя явное нарушение трудовой дисциплины в ее прачечной. Чуть раньше я посчитала распоряжение старшей фрейлины, Госпожи Фудзино изящным издевательством — как я могу оправдаться и тем более выяснить что не так с Принцессой, если буду так же работать в прачечной, не поднимая головы? Но теперь… теперь я получила свободу действий. Не полную, конечно, я все еще не могу выйти во двор или тем более — пройти дворцовые ворота и отправиться в город рядом. Мне напрямую запрещено приближаться к покоям Принцессы Акико и опрашивать ее фрейлин. Но я уже могу свободно передвигаться внутри прачечной. Расспрашивать прачек. И кто-нибудь не понимающий тут бы губу скривил — ну и что? Ходить в прачечной и говорить с прачками — как это поможет?
Может и не поможет — ответила бы такому человеку я, но попытаться уж точно стоит. Тем более что в прачечной полно того, за чем сыщики и агенты всех времен и народов охотились, не жалея живота своего. Это же прачечная. И тут полным-полно грязного белья. Со всего дворца. Если я узнаю, кто именно стирает белье из Павильона Сливы, где ночует Акико…
Я сделала ещё несколько ударов, машинально, не глядя. Скосила взгляд в сторону, наблюдая.
У восточной стены стояли корзины. Высокие, плетёные из бамбука, с крышками, десятка два. Возле них хлопотала пожилая женщина в тёмно-синей кофте — седая, с прямой спиной, с тугим узлом волос на затылке. Она не сидела у камня, не работала валком, не таскала воду в тяжелых, деревянных кадушках. Она сортировала. Брала ткань из одной корзины, осматривала, складывала в другую. Иногда — нюхала. Один раз поднесла к свету и долго разглядывала какое-то пятно.
На корзинах висели бирки. Разноцветные — красные, синие, зелёные, жёлтые, белые. Цветовая кодировка. Если бы были иероглифы, было бы лучше, но прачки поголовно неграмотные, это Аяко обученная, все же дочка архивариуса. Впрочем, некоторые иероглифы и она не знает, но я — знаю. Это не японские, а китайские иероглифы. Так называемое кандзи, состоит из двух иероглифов — «Хань» и «Знак». Вместе — «Ханское Письмо» или «Китайская Грамота». Эх, не ценят тут кадры, девочка и читать и писать умеет, а ее — в прачечную. Вот бы устроиться скажем — чтицей у благородной леди. Читать любовный роман «Повесть о Гэндзи Великолепном» по вечера у кровати, пока леди не заснет, вот и все обязанности.
Я отложила валок в сторону. Если бы у меня было время — я бы нипочем так не поступила, подходить впрямую и выдавать свои намерения — все равно что играть в покер с открытыми картами. Никакого блефа, никакой психологии, расчет только на то, что «на этот раз повезет». А я никогда была особо везучей, иначе как бы я на этом месте и в этом теле оказалась? Если бы у меня было время, я бы выстроила отношения с этой женщиной ровно, издалека. Без подозрений и вопросов.
Но вот времени-то у меня как раз не было. Потому я вздохнула и направилась прямо к той, что хлопотала у стены, сортируя белье из корзин с цветными бирками. Никто не обратил на меня внимания, все были заняты своим делом, а Госпожа Тишина продолжила старательно делать вид что меня не существует. Ее зовут О-Нацу, она — бэнгакари, «ответственная за разбор». Все младшенькие знают всех старших, а вот наоборот это не работает. Хотя про меня, обреченную на шелковый шнур, принесшую проклятие Принцессе — наверняка знают все. Что же… тем хуже.
— Извините за вторжение, Госпожа О-Нацу. — кланяюсь я почтительным поклоном, остановившись в двух шагах от нее. Со стороны — младшая пришла к старшей за советом. В принципе так все и есть.
— Ты. — О-Нацу окидывает меня коротким взглядом. — Чего тебе надобно, младшая?
— Прошу прощения что обратилась без разрешения. — говорю я, выпрямляясь. — Извините что побеспокоила. Я ошиблась.
Теперь — еще раз поклониться и уйти. Нельзя давить, это вызовет ненужные вопросы, нельзя показывать заинтересованность, это насторожит ее. Просто закинуть крючок… и если ничего не получится, если она сейчас равнодушно пожмет плечами и отвернется — значит придется искать другой подход. Например, сегодня ночью надеть темную одежду, что припрятана в моем футоне и выскользнуть за дверь… вернее — в окно. Крайняя мера, но если придется…
— Постой. — поднятая рука останавливает меня. О-Нацу разглядывает меня и колеблется.
— Старшая? — я сама покорность, смирение и почтение перед старшими. Глаза долу, голова склонена, спина слегка наклонена вперед. Эта Аяко — самая послушная и почтительная девушка во всем дворце.
— Подойди сюда… — ее рука манит меня ближе. — Это же ты… дочка архивариуса? Аяко-но Кодама?
— Эта недостойная действительно известна как дочь семьи Кодама. — отвечаю я. Женщина прищуривается, глядя на то, как я склоняю голову.
— Разговариваешь как благородная. — говорит она. — Почтительна к старшим. Но ленива и безалаберна, младшая Кодама. Ты ведь не дурочка? По глазам вижу, что нет. Так зачем подошла? Думаешь я стану писать письмо своим близким? У меня нет таких денег, да и писать я не умею.
— У вас нет близких, которые умерли? Да благословят Небеса такое счастье. — отвечаю я. — это прекрасно. Я уже сказала, что ошиблась и…
— У всех есть близкие что ушли. — перебивает она. — Просто ты ленивая и безалаберная, дочка семьи Кодама. Я наблюдала как ты работаешь. Как ты работаешь — точно так же ты отнесешься и к тому, что тебе поручили эти бедняги. Уверена, что на том свете ты точно не станешь разносить наши письма… Аяко-но Кодама.
— Вы на редкость проницательны, Госпожа О-Нацу. Я ленива и безалаберна. Но когда люди поручают мне столь ответственное задание — я исполняю их поручения. — говорю я и вынимаю из-за отворота косодэ засушенный цветок. — Тама из деревни Сирокава, провинция Этидзэн. Умерла два года назад от кашля. Передать что ее дочь, Сача — помнит о ней и просит прощения что не пришла на сороковой день. У нее все хорошо, и она любит свою мать.
К цветку добавился грубо выкованный гвоздь.
— Городзаэмон. Кузнец. Угорел в кузнице четыре года назад. Передайте, что его дочь, Кикуэ — жива и даже пристроилась во дворец. Чтобы он не переживал и что она его помнит и любит.
— … что ты…
— Тетушка Ма, умерла пять лет назад, от старости и болезней. Передать что ее племянница, Суми — счастлива и вспоминает о ней. Сказать, что Суми осталось всего три года отработки в Нижнем Дворе и что совсем скоро она сможет выйти замуж. Сестры Химари и Харуно из семьи Сато, умерли от чахотки десять лет назад, у Химари большое родимое пятно на щеке, а Харуно слегка заикается. Передать что старшая сестренка скучает и просит о ней не беспокоиться, потому что у нее все хорошо. А еще спрашивает, чем она их обидела так, что они перестали приходить к ней по ночам и сниться. Просит… просит поцеловать их за нее. А это…
— Довольно. — выпрямляется Госпожа О-Нацу. — Отойдем в сторону, младшая Аяко. Нам нужно поговорить.
И мы с ней — действительно отходим в сторону. О статусе Госпожи О-Нацу говорит то, что никто не удивляется такому, никто не задает вопрос «а куда это вы собрались» и даже Госпожа Тишина просто провожает нас взглядом, а ведь мы — выходим за пределы прачечной! Наружу.
Она увлекает меня за собой, за угол, подальше от колодца, у которого всегда толкутся служанки, перетирая последние сплетни и новости. За углом — останавливается и строго смотрит на меня.
— А ведь я могу сдать тебя страже. — говорит она наконец. — Уж больно ты подозрительная, Аяко-но Кодама. Шпионка?
— Если бы. — вздыхаю я. — Я бы в такой переплет не попала.
— Так чего тебе надобно?
— Если вам нужно передать весточку…
— Передай моим сестрам что я скоро с ними встречусь. — отвечает она. — Их зовут Хана и Юки из… из рода Татибана.