Пепел Павильона Сливы (СИ)
— Сад после бури —
ветви в земле, лепестки
прибиты дождём,
и отчего-то теперь он
красивее, чем был вчера. — звучит новый стих, но уже от юноши с серебряным гуань на голове. Наступает тишина, все переживают звучание последней ноты стиха. В павильон тихо прошмыгивает служанка, которая, наклонив голову и стараясь не смотреть в мою сторону — расставляет на столиках новые бутылочки с сакэ и сладостями, протирает пролитое и убирает пустую посуду. Это Ичи и при виде ее у меня на душе становится чуть легче.
Ичи меня не бросила. А если она тут — значит она и остальных оповестила, меня обязательно спасут, надо только вытерпеть. Матушка Фудзино вряд ли допустит чтобы ее инструмент сломали трое скучающих бонвиванов просто от нечего делать, она не такая… хотя — а какая она? Все что я знала о ней, все что думала, что знаю — неверно. То, что происходит сейчас — не случайность, это ее воля. До какой степени она хочет меня наказать? И потом — Господин Такаюки — это знатный лорд, он сын Министра Левой Руки, она намного ниже его по званию. Сможет ли она…
— Какие прелестные строки, Господин Нарисада. — говорит смазливый Кики или Господин Киехара. Киехара значит — «светлое поле». Судя по этому иероглифу «поле» — он в родстве с Фудзивара.
— Вы так точно передали мои чувства. — грустит он дальше, откладывая веер в сторону. — Увидев Соно-химэ сломленной и униженной мое сердце как будто бы устремилось к ней! О, если бы у сердца были крылья!
— И в ту же ночь ты прокрался в павильон к Госпоже Чьи Ножки Мелькают в Лунном Свете? — поддразнивает его Такаюки. Про меня как будто все забыли, я тут стою вместо торшера, как предмет мебели… и это раздражает. Не то чтобы я тут внимания больше хотела, но тело Аяко все же тело молодой и симпатичной девушки… хотя по местным меркам оно непривлекательно, да. Слишком худая, тут ценятся дамы потучнее, даже молодые ходят в двенадцати слоях одежды, что превращает их в неповоротливые глыбу шелка. Рисовые или свинцовые белила… хорошо, что хоть зубы не чернят. Переступаю с ноги на ногу.
— Это… это был жест отчаяния! Пребывая с Госпожой, Чьи Ножки Мелькают в Лунном Свете я представлял себе ее, Принцессу Весенней Луны!
Боже, думаю я, спасите меня кто-нибудь. Я полагала что тут меня насиловать будут и пытать, а вместо этого попала на конкурс юношеских страданий по Соно-химэ. И… ну как после такого у Соно-химэ при дворе может быть репутация «легкодоступной»? Вон Господин Киехара сколько уже добиться не может…
— Это потому, Брат Кики, что ты миндальничаешь. — снисходительно поясняет Господин Такаюки. — Все, кто просто заходил ночью к ней в спальню — вернулись весьма довольными.
— И… и это тоже трагедия для меня. — вздыхает смазливый Кики. — ведь весь мир — страдания. Чужими руками смят мой цветок, но от того он все ближе… знаете, Принцесса Весенней Луны — словно цветок, который растет на обочине дороги, он не виноват, что вырос не в поле, а на проезжем тракте, где его топчут грубые сандалии крестьян и вминают в грязь колеса телег… а он все равно — стоит, расправив лепестки навстречу солнцу.
— На перекрёстке
где только проезжие дни
и грубые тени —
цветок, не ропща, встречает
лучи Весенней Луны. – снова звучит голос третьего и все присутствующие — кивают.
— Поистине, мастерство ваше, Господин Нарисада с каждым днем достигает все больших вершин! — говорит Господин Такаюки. — Но все же могу сказать, что прелести Химэ Весенней Луны — достойны воспевания. Вы слышали, что про нее говорят? Она — миротворец, Гуань Инь, Бодхисаттва! В ее присутствии затихают распри и прекращаются войны!
— Бодхисаттва? — на лице у третьего появляется улыбка. — Что я слышу, Брат Така все-таки погрузился в учение? Ты читаешь книги и слушаешь монахов?
— Еще одна грязная и недостойная сплетня про мою возлюбленную? — подается вперед Господин Кики. — Слышать не желаю! Ну, же, рассказывай скорей, Таки!
— Я слышал, что две луны назад в спальне Химэ Весенней Луны столкнулись друг с другом два уважаемых… скажем так — мужа. Один с Востока и Юга, там, где проходят торговые пути и обилен урожай… а второй — с далекого Севера, где идет война с эмису.
— В спальне у Соно-химэ столкнулись Тайра и Минамото⁈ — Кики привстает со своего места. — Произошло убийство? Моя бедная химэ стала свидетельницей столь грубого и физиологического акта? Представляю, как это ранило ее чувствительную душу!
Боже вы все тут больные — мелькает мысль у меня в голове, но усилием воли удерживаю свои глаза от того, чтобы закатиться, выдавая мое отношение к происходящему. В конце концов торшеры так не делают. И когда там уже старая карга Фудзино на горизонте нарисуется чтобы меня «спасти»? У меня уже задница мерзнуть начинает…
— О нет! — смеется гаденьким смехом молодой Господин Такаюки. — В той спальне, наверное, единственный раз в нашей стране Минамото и Тайра заключили союз. Посредством Принцессы Весенней Луны, конечно же… я бы даже сказал… через нее.
— Нет! Какой позор! Какой стыд! — на щеках у Кики вспыхивают бледные розы румянца. — Мою химэ использовали как вещь Тайра и Минамото в одно и то же время! Это… отвратительно. И восхитительно в то ж самое время. Вы… вы ужасны, Брат Така! Скажите… а это были не вы — одним из…
— Нет. — с заметным сожалением качает головой Господин Такаюки. — Соно-химэ прекрасна по-своему, но все же при дворе полным полно и других цветов, уважаемый Кики. Мой тебе совет — забудь о ней. Ты слишком мягок и нерешителен. Или же — похить ее.
— Похитить? Как этот несносный шут Принц Весеннего Павильона, которого отправили эмису воевать?
— Обычно это действует. У нее всего две служанки, да и павильон на отшибе стоит. — пожимает плечами Господин Такаюки. — А когда ты ее похитишь — она станет еще более жалкой, бессильной и сломленной. Что там про смятый цветок?
— Даже не пытайся, Така, стихи писать ты не умеешь.
— Цветок, рукою сминаемый,
Может рука эта стать
Твоею рукой.
Мягкие лепестки
Осыпаются….
— Ужасно.
— Отвратительно.
— Вы просто не понимаете. Это новый жанр.
— Брат Така, ты уж лучше сакэ пей. Вон, фруктов поешь. Оставь поэзию мне и Господину Светлое Поле. И… — тот, что с серебряным гуанем обращает свой взгляд на меня. — Давайте подарим эту замарашку твоей возлюбленной, Кики. Сломанный цветок тянется к грязи — в это есть и поэзия, ведь… — он задумывается.
— Подарим? — хмурится Господин Такаюки.
— В отбросах мира
стелется корень цветка,
чья прелесть — без меры.
Но как же прекрасны порой
Те, чьи корни в грязи…
— Брат Нара! Что это значит⁈ Род Госпожи Соно-но Цубонэ — знатен и не подлежит таким оскорблениям!
— Брат Кики успокойся! Я всего лишь хотел сказать, что цветы лучше всего растут на… удобрениях! — поднимает руки третий. — И я хочу тебе помочь! Помочь сблизится с Госпожой Соно с помощью этой служанки!
— Помочь? Но… как? — Кики замирает, потом садится на свое место. Его лицо отражает сложную гамму чувств.
— Госпожа Соно по всей видимости привязана к этой… — еще один взгляд в мою сторону. — Но она не мужчина… а потому забыла одарить ее с утра, понимаете? — он наклоняется вперед и все трое — смотрят на меня. Чего? В смысле — кроме того, что я тут голышом стою, а весна все еще ранняя, так что кожа начала пупырышками покрываться, я так простыну, чего доброго.
— Точно. — кивает Господин Кики. — Принцесса не мужчина а потому забыла, что надлежит одаривать тех, что разделили ночь.
Теперь уже и я понимаю. Раньше не понимала, а теперь вдруг одним скачком дошло. Тут принято, чтобы мужчина одаривал возлюбленную… и даже не возлюбленную. Словом — переспал — одари. Это не обязательно должно быть что-то безумно дорогое, можно и безделушку какую, вроде гребня, заколки, колечка… а такие как медведь Татибана могли и вовсе меч подарить. Или даже платок. Пояс. То есть дело не в цене, а в памяти. И если на уровне равном эти подарки скорее память и трофей, то если вдруг кто-то знатный, вдруг взяв силой какую-то служанку решит, что желает ее еще разок увидеть и вообще — он ее одаривает такой безделушкой. Которая на социальном уровне действует как оберег — смотрите, это подарок такого-то. Если у прачки или кухонной девки появится миленькая заколка — будьте уверены через час все вокруг будут знать от кого. И поступать соответственно. Такую прачку или кухарку голодом морить не станут, как и загонять на тяжелые работы или придираться по пустякам.