Пепел Павильона Сливы (СИ)

— Вечером поговорим. — говорю я. — Принесу тебе сладости с кухни. Все, мне некогда, у меня поручение. — осторожно обхожу ее и следую к выходу. Рядом с Ханами я почему-то начинаю двигаться чуть медленнее чем обычно и обозначаю свои намерения чуть более явно «вот я потянулась за чайником, Ханами, не перепутай». Аура у нее такая что ли…
Выйдя — вижу Ни, которая подбегает ко мне, запыхавшись.
  
— Что делать? — спрашивает она. Обычно это именно Ни командует, но сегодня… сегодня поручение выдано мне.
— Поручение. — отвечаю я. — Нужен доступ к питью господина что обожает любоваться летними облаками.
— Я на кухню. — тотчас ориентируется в ситуации она. — ты — в Сад. Будь готова.
— Спасибо. — мы расходимся.
Ичи я нахожу все на том же месте, она старательно натирает мореный кедр тряпицей, едва ли не высунув язык от усилия. И как у нее это получается? Со стороны — наивная девочка-служанка, забывшаяся от чрезмерного усердия. Подхожу к ней.
— Поручение. — говорю я тихо. — что тут?
— Облака не желают пролиться дождем, луч заката играет последним весенним деньком… по крайней мере до вечера так точно. Помощь нужна? — отвечает она, не поднимая головы. Видно даже ее эта поэзия достала, клянусь все эти дамы спят с Адзэти только для того, чтобы он перестал им на уши приседать своими рифмами.
— Нет. Разберусь. — я отсылаю Ичи. Лишняя суета на мостике рядом с павильоном мне не нужна. Это одна служанка невидима, а несколько сразу в одном месте могут вызвать вопросы. Я склоняюсь над перилами с тряпкой в руке, прислушиваясь к тому, что творится в Павлиньей Беседке. Хорошее место выбрал Господин Скачущий Козел, с дороги их не видать, а вот меня — напротив. Уйти же совсем в кусты мне нельзя, я не садовник. Так что…
На дорожке появляется девушка в униформе Дворцовой Кухни и с подносом в руках, на подносе — нарезанные фрукты, чаши и конечно же бутыль с легким, сливовым сакэ. Этот чертов Адзэти уже послал за закусками и питьем! Что же делать? Остановить девушку и перехватить у нее поднос? Будут вопросы… но и ладно. Убедим ее молчать. Или…
Девушка приближается, и я с облегчением узнаю Ни. Как она все успела?
— Порошок. — одними губами произносит она, поравнявшись со мной и я, чуть поколебавшись — передаю порошок ей. Она скрывается за кустами, на дорожке, ведущей в Павлинью Беседку. Оттуда — смех, даже хохот. Раскатистый мужской и игривое хихиканье Сэнси-химэ. Не зря ли я отдала конверт Ни? Матушка дала поручение мне… а если она отравит химэ? Сглатываю.
Из-за куста показывается девушка в униформе Дворцовой Кухни, поднос у нее пустой, она несет его подмышкой.
— Все. — говорит она, поравнявшись со мной. — Уходим. Ичи присмотрит. — и в самом деле вдалеке стоит Ичи делая вид что проверяет высоту кустарника специальной линейкой. Умно.
— Ты… ты куда? Насыпала? — спрашиваю я, семеня за Ни.
— Как положено. В бутылку.
— Но… а если химэ выпьет⁈ — ужасаюсь я. — Надо вернуться! Ни останавливается и смотрит на меня, лицо у нее нечитаемое.
— Знаешь что, Сан-сан. — говорит она. — в следующий раз сама все делать будешь. А в бутылку насыпала, потому что это порошок темной стороны, Инь. Он женское начало повышает, а мужское наоборот — придавливает. Ничего с химэ не случится, даже если она всю бутылку выхлебает.
  
Глава 9
 
Глава 9
Поднос с подогретым сакэ полагалось нести из малой кухни через восточную галерею, потом по крытому переходу мимо комнат младших фрейлин, и только оттуда сворачивать к большому залу — путь длинный, обходной, но другого пути для прислуги с ношей не было, потому что прямые галереи предназначались для тех, кто никуда не торопится и желает быть увиденным по дороге. Я же торопилась — сакэ остывало, а остывшее сакэ это уже не сакэ, а небрежность, граничащая с оскорблением.
В переходе пахло сыростью и чуть-чуть — гниющим деревом откуда-то снизу, из-под пола, где уже которую осень собиралась дождевая вода и никто не торопился её вычерпывать. Светильники здесь экономили — два бумажных фонаря на весь длинный коридор, оба коптящие, оба чадящие маслом плохой выжимки, и в их желтоватом, дёргающемся свете расписные ширмы по стенам казались не нарядными, а какими-то мутными, размазанными, как лица в дурном сне. Доски под ногами поскрипывали, словно «соловльиный пол» сам собой образовался. Я давно выучила, какие половицы молчат, и шла по этой выученной тропинке, почти не глядя под ноги, держа поднос на уровне груди, чтобы чашки не звякали друг о друга от каждого шага.
На повороте у комнаты с журавлями я её и встретила.
Точнее — она в меня врезалась. Выскочила из боковой двери, на ходу заправляя за ухо выбившуюся прядь, наступила сама себе на подол, охнула совершенно по-девчоночьи и качнулась прямо мне навстречу. Я успела дёрнуть поднос вверх и в сторону — чашки тонко звякнули, одна качнулась, но не упала, кувшинчик с сакэ плеснул, но не пролился, — а её рука уже вцепилась мне в плечо для опоры, и через тонкое полотно моего верхнего кимоно я почувствовала, какие у неё горячие пальцы, как у ребёнка, набегавшегося во дворе.
— Ой! Ой, прости, прости пожалуйста! — она отступила на полшага, всё ещё держась за моё плечо, и подняла на меня лицо. Я немедленно сосредоточилась на том, чтобы не выдать своего удивления.
Потому что лицо у неё было не то лицо, которое носят дамы Высшего Двора по коридорам Императорского Дворца — не та белёная маска с выбритыми и заново нарисованными повыше бровями, не те жеманно поджатые губы цвета спелой сливы, не тот опущенный долу взгляд из-под полуприкрытых век, которым полагается смотреть на нижестоящих, если уж смотреть на них вообще приходится. Лицо у неё было живое. Круглое, чуть припухшее, словно она только что встала после дневного сна, с настоящими бровями — тонкими, удивлёнными, не нарисованными, — и с двумя маленькими ямочками у уголков рта, которые проявлялись каждый раз, когда она открывала рот, чтобы что-то сказать. Белила лежали неровно, на левой щеке тоньше, чем на правой, и сквозь них пробивался румянец — не нарисованный кармином, а тот самый, девчоночий, от быстрого шага и испуга.
Ей было лет шестнадцать. Может семнадцать. По столичным меркам — уже на самой границе того возраста, когда девицу полагается либо удачно пристроить, либо тихо признать, что не вышло.
— Я тебя не ушибла? Сакэ не пролила? — она наконец отпустила моё плечо и заглянула в поднос с искренним беспокойством, словно от того, пролилось ли сакэ у служанки на подносе, действительно зависело хоть что-то в её жизни. — Ох, я такая неуклюжая, мне матушка всегда говорит — Соно, ты ходишь как телёнок по льду, в один день шею себе свернёшь…
Она засмеялась — тихо, в рукав, и в этом смехе не было ничего от того смеха, которым смеются за чужой спиной у стены большого зала. Это был смех человека, которому правда смешно.
А я стояла с подносом и кажется даже забыла поклониться подобающим образом.
Забыла. Знатная дама Высшего Двора, чьё одно-единственное верхнее кимоно из багряного шёлка с вышитыми серебряной нитью хризантемами стоило больше, чем годовой урожай моей родной деревни, — извинилась передо мной, прислугой с подносом, и не один раз, а дважды, и ещё спросила, не ушибла ли меня, и поделилась маминой присказкой про телёнка на льду, — и всё это за то время, за которое нормальная дама успела бы только досадливо сморщить носик, отмахнуться рукавом и пройти мимо, не заметив, что вообще задела кого-то живого.
  
Я опомнилась с опозданием на целую вечность — то есть на три удара сердца, — и согнулась наконец в положенном поклоне, прижимая поднос к груди, и забормотала положенные слова про то, что моя ничтожная особа недостойна беспокойства её сиятельства, и пусть её сиятельство не изволит и думать о такой малости, как пролитое сакэ, тем более что оно и не пролилось вовсе.
— Ну вот и хорошо, — обрадовалась она так, словно я её только что от большой беды избавила, и снова улыбнулась — с ямочками, — и поправила тот самый рукав с серебряными хризантемами, который сполз с её запястья во время столкновения и открыл узкое белое предплечье с маленькой родинкой у косточки. Под верхним кимоно у неё виднелся край второго слоя — нежно-зелёного, как молодая ива, — а под ним угадывался третий, бледно-жёлтый, и весь этот переход цветов от багряного через зелёное к жёлтому назывался каким-то поэтическим именем вроде «осень в горах у реки», я слышала, как фрейлины обсуждали такие сочетания, но запомнить названия всех двенадцати возможных гармоний я не успела. — Я побегу, ладно? Меня там точно ждут, сегодня же такой день! То есть — вечер!