Спецназ. Притворись моим (СИ)

— Что ты можешь ему дать, Ира?
Я торможу.
Она что, серьезно?
Медленно-медленно оборачиваюсь, удивленно переспрашивая:
— Что ты сказала?
— Ты слышала меня! — дергано толкая свою дребезжащую тележку, подкатывает ко мне Вероника. — Ну что ты в свои двадцать лет можешь ему дать, а?
— А что ты дала ему в свои… сколько? Двадцать пять? Что ты дала ему, кроме психологической травмы? Он семь лет живет, думая, что никогда и никого больше не сможет полюбить. Он не ищет серьезных отношений. Он не пытается построить семью. Он разочарован в женщинах. Боже! Что ты ему дала? — срывается мой голос.
  
— Это все потому, что он все еще любит меня.
С моих губ срывается смешок. Один. Второй. Пока я не начинаю истерически хохотать.
— Поразительная самоуверенность, — качаю головой. — Или тупость.
— Даже если он сам это забыл… но нам было хорошо вдвоем!
— Да, полагаю, было. Пока ты не запрыгнула на член его друга. Как долго, кстати, это продолжалось? Ни за что не поверю, что эта история была одноразовой.
— Тебя это не касается! — шипит мне в лицо Вероника.
— Держи свои руки подальше от моего Никиты! — вторю я ей.
Снова делаю попытку уйти, но эта стерлядь снова цепляет меня «на крючок», заявляя:
— Я могу родить ему ребенка!
— Да правда что ли? А ты, часом, не забыла, что у тебя, вообще-то, есть муж? Или ты и тут и там можешь? Так ты сначала у мужчин спроси, согласны ли они одну жену на двоих делить.
— Ну зачем он тебе, а⁈ — звучит с отчаянием. — Ты молодая! У тебя еще вся жизнь впереди! Романы, свидания, учеба, эксперименты, поиски себя в этой жизни… Тебе не нужна сейчас семья. Тебе не нужны обязательства. Не нужны серьезные отношения и клятвы в вечной любви. А Никите нужны! Он не твой зеленый одногруппник, понимаешь? Ему тридцать пять лет. Еще пять, и он уйдет на пенсию. И что ты будешь делать с ним потом? Ира, он взрослый мужчина, которому пора остепениться и построить что-то основательное!
— Хочешь, раскрою тебе страшную тайну? Вероника, ты херовый фундамент, чтобы строить на тебе что-то основательное.
— А ты тупая малолетка, которая просто не понимает, во что ввязывается!
Я сжимаю челюсти, поскрипывая зубами. Банка в моей руке становится невыносимо тяжелой! Так и хочется взять и запустить ее в голову этой беспринципной стерве. Раскроить ее тупой череп и посмотреть: а есть ли там вообще мозги? По ощущениям — нет.
Я сдерживаюсь. Из последних своих сил. И даже умудряюсь улыбнуться, говоря:
— Пусть я буду лучше тупая малолетка, чем беспринципная шлюха.
Больше не говоря ни слова и не обращая внимания на истошные поросячьи визги у меня за спиной, ухожу. Иду между стеллажей с хлебобулочными изделиями и растираю большим и указательным пальцем переносицу. К глазам неожиданно слезы подступают.
Я раздражена. И от этого раздражения у меня все чешется. Злюсь, и мне хочется орать и бить кулаком в стену. А еще расстроена так, что в глотке плещется горечь.
Я не хочу думать о том, что эта идиотка мне наговорила! Не хочу анализировать ее слова! Не хочу к ним прислушиваться и воспринимать всерьез!
Но…
Ему нужно остепениться… Ему нужна семья…
Сука Ника! Надо было все-таки ей врезать! Так обидно от понимания, что она права!
Сотников слишком хороший мужчина. Он стал бы чудесным мужем и потрясающим отцом. Его возраст к этому располагает. Ему бы только женщину хорошую, основательную, милую, нежную, заботливую, готовую быть с ним рядом вопреки всему.
А что я?
Я втянула его в идиотские фальшивые отношения. Тупая малолетка! Заставила врать и изощряться. Пользуюсь его добротой. И подсела на его тело, как на самые сильные антидепрессанты. Я испытываю в нем почти физическую необходимость! Мне требуется постоянная доза его объятий, улыбок и поцелуев. Пропустив хоть один «прием», меня начинает ломать. Я влюблена. Безумно и без памяти. Да! И я понимаю это!
Но не понимаю: насколько я готова к семье? К детям? Готова ли я остановиться на одном мужчине на всю свою жизнь? Готова ли растворить свое «я» в этих отношениях, чтобы появилось крепкое «мы»? И что, если нет? Тогда получается, что… Господи, возможно, я просто использую Сотникова! Использую его так же нагло и эгоистично, как это когда-то делала Вероника!
От последней мысли мне физически становится плохо. Меня начинает мутить. Я ставлю злосчастный горошек на ближайшую полку и растираю ладонью шею. Подкатывает. Оглядываюсь в поисках касс и выхода на улицу. Мне нужно отдышаться. Но тут моей талии касается крепкая рука, обнимая.
— Меня ищешь, Ириска?
— Никит? — выдыхаю я, встречаясь с ним взглядом.
— Ну да, а ты ожидала увидеть кого-то другого, Агапова? — хмыкает он весело. — Что ж, прости, если разочаровал.
Внимательно вглядевшись в мое лицо, Сотников перестает улыбаться.
— Ир, ты побледнела. Как ты себя чувствуешь? Все хорошо?
— По правде говоря, мне бы не помешало выйти на свежий воздух, — нервно улыбаюсь. — Здесь немного душно, — дергаю ворот кофты.
— Идем, — ставит корзинку на гору упаковок туалетной бумаги Сотников. — Выйдем.
— Подожди, а продукты?
— Посажу тебя на улице на лавочку и вернусь, рассчитаюсь.
Мы выходим на морозный воздух. Сотников, поддерживая меня за талию, подводит меня к скамейке на аллеи у магазина. Стягивает с головы свою шапку и усаживает на нее. Хочется разрыдаться. Черт! Ну почему он такой? Такой внимательный? Зачем?
Присев рядом на корточки, мужчина застегивает молнию на моей куртке до самого подбородка и натягивает на мою голову капюшон. Внимательно в глаза заглядывает, своими шершавыми ладонями обхватывая мои щеки.
— Где болит? Давай как на духу, детка.
— Тошнит немного и голова кружится. Не страшно.
— Воды?
— Нет. Не хочу.
— И часто тебя так кроет? — спрашивает обеспокоенно.
— Нет. Это… Наверное, переутомление. Мы почти всю ночь не спали и день провели на ногах, — нахожусь я. — Сейчас я немного посижу, и все будет нормально. Не боись, Сотников, тебе не придется тащить в дом своей мамы мое бездыханное тело, — пытаюсь пошутить.
Мужчина только больше хмурит брови.
— Точно? Может, прокатимся в больницу?
— Никаких больниц.
— Ириска…
— Не занудствуй! — закатываю я глаза.
— Ладно, — поджимает губы Никита. — Пять минут. И я вернусь.
— Окей. Не торопись. Дальше лавочки я никуда не уползу.
Удостоверившись, что я вполне комфортно устроилась, Никита чмокает меня в лоб и возвращается в магазин.
Я запрокидываю взгляд в ночное небо и выпускаю струйку пара изо рта. Надо же было этой селедке испортить нам такой классный день!
  
Глава 25
 
— У нашей дочурки своеобразный способ проявления любви, — с улыбкой говорит мой папа.
И тут я понимаю, что разверзлись врата в ад… Ад детских постыдных историй Ирины Валерьевны Агаповой.
— О да, да! — подхватывает мама. — В детском саду Ире нравился один мальчишка, и она не нашла способа лучше выразить свои чувства, кроме как зазвездить ему ложкой в лоб!
— А в первом классе, Люб, помнишь? Как они подружились с Танькой Зайцевой? Поколотили друг друга ранцами! С тех пор стали подружками — не разлей вода.
— А ее первый парень? Сын наших соседей. Милый, симпатичный парнишка, которого она чуть на вилы не насадила!
— Он не был моим парнем! Мы просто дружили. И ничего милого в Максе не было, вообще-то он был местный «бэд бой» и какого-то черта ночью шарился на нашем участке. Все, мам, пап, прекращайте! — закатываю глаза. — Не заставляй меня краснеть!
— Мы ничего такого не сказали, детка!
— Время идет, способы выражения чувств не меняются. Бьет — значит любит, — посмеивается Сотников. — Да, принцесска?
  
Я испепеляю своего фальшивого парня взглядом.
— Ой, Валер, а помнишь, как наша девочка училась целоваться на помидорах? Это была такая умора!
Я стону.
Мама Никиты с восторгом слушает.