Аэций. Клятва Аттилы (СИ)

— Что-что? Потрясают мечами? Ха-ха. Предлагаешь спрятаться тебе под крылышко? — Аэций дружески шлепнул Цензория по массивному пластинчатому наплечнику. — Ты ведь не хуже меня понимаешь. Не явлюсь на приглашение — объявят мятежником как Бонифатия.
— Тогда уж поедем вместе, — сказал Цензорий.
— Нет. Твое место здесь. Возглавишь командование войсками, — возразил Аэций. — Со мной поедет Литорий. У него две сотни ветеранов в новеньких золотых доспехах. Пусть в Равенне думают, что это личная охрана магистра армии или как они её называют — букелларии. А ты с остальными отправляйся в Галлию, это сейчас важнее. Если что-то пойдет не так, я дам тебе знать.
— Буду ждать сигнала, магистр, — по-военному четко ответил комит, понимая, что время дружеской перепалки прошло. Оспаривать и дальше решение командира он не решился, но было видно, что оно ему вовсе не по душе.
  
Часть 3. Обвинение
 
Осень 431 г. Равенна
Усталый, в запыленной одежде, на зубах скрипит дорожный песок — таким Аэций явился в окутанную утренней дымкой Равенну на северное побережье Италии.
Равенна в те дни представляла собой надежно укрепленную цитадель, окруженную непроходимыми топями и дремучими сосновыми лесами. Столицей Западной Римской Империи она стала недавно и еще не успела как следует освоиться с новой ролью. Вновь выстроенные роскошные здания соседствовали с лачугами. Изысканный аромат благовоний перебивался запахом рыбы и вонью помойных ям. На уличных перекрестках то и дело встречались разодетые представители римской знати, желавшие показать своё превосходство, и местные богатеи, считавшие глупостью тратиться на дорогие одеяния. Аэций выглядел чужаком и для тех, и для других. Потрепанная кожаная броня заменяла ему одежду. На ногах красовались сшитые в Норике сапоги. Отороченная запыленным мехом накидка прикрывала могучие плечи.
Подъехав к императорским казармам в сопровождении нескольких букеллариев, он оставил лошадь и, назвав свое имя подбежавшим дозорным, велел немедленно подозвать к нему начальника стражи.
— И принесите воды, — добавил он хрипло, чувствуя, что во рту пересохло, и язык ворочается, словно его натирали на терке.
Приказание тотчас исполнили. Аэцию поднесли ведерко до краев наполненное водой. Он отпил из него жадными глотками, обливая подбородок прохладной живительной влагой.
— Аэций? — услышал знакомый окрик и оглянулся.
Среди молчаливо стоявших дозорных появилась высокая вся в блеске фигура начальника стражи. Он был черноволос и выглядел броско. Кольчуга на нем сияла словно дамское зеркало. На загорелом лице с приятными, но ускользающими чертами, застыло то ли растерянное, то ли надменное выражение.
— Севастий?! — воскликнул Аэций, признав в нем давнего друга, с которым по юности служил в императорской гвардии. — Теперь ты начальник стражи?
— Как видишь, — ответил тот, настороженно разглядывая приехавшего.
— Ну, что ты пялишься, как на пугало? — усмехнулся Аэций. — Поприветствуй меня для начала.
Севастий, словно опомнившись, быстро пробормотал приветствие, и они обнялись по-дружески, как бывало раньше.
— Вот это другое дело, — сказал Аэций, похлопав его по плечу. — Пойдем-ка в дозорную. Угостишь меня в честь приезда своей знаменитой виноградной выпивкой.
Начальник стражи услужливо кивнул, понимая, что магистр хочет поговорить наедине.
Они вошли в дозорную комнату, где любила напиваться ночная стража. Тут и там среди оружейных стоек валялись разбитые черепки и белые рыбьи кости, оставшиеся от бесчисленных попоек. Но здесь даже в самое пекло было прохладно и пахло оружием, а не помоями.
Аэций подошел к сосновому грубо сколоченному столу, на котором темнели вместительные серебряные чарки, и налил в них зеленого вина из стоявшего рядом бочонка.
— Похоже, эта скисшая гадость повсюду одна и та же, — сказал он, поморщившись после первого же глотка, но, не задерживаясь, сделал и второй. — Помнишь, как в юности мы пили ее с утра до вечера, а ночью нас выворачивало наизнанку прямо друг на друга?
 
Севастий, воспоминания которого были уж точно не менее красочными, присоединиться к выпивке отказался.
— Зачем ты приехал? — задал он неожиданный вопрос.
— Разве магистр армии должен отчитываться перед начальником стражи? — все еще улыбаясь, ответил Аэций.
— Да нет. Не должен. Но после того, что ты сделал…
— И что же такого я сделал? — изобразил удивление магистр армии, хотя и предполагал, о чем говорит Севастий. Наверняка, сюда уже долетели слухи о том, что случилось в Норике. Слухи всегда долетают быстрее, чем успеваешь приехать. Однако причина оказалась иной.
— Странно, что ты об этом спрашиваешь, — холодно произнес Севастий. — Тебя и твоих букеллариев обвиняют в убийстве Констанция Феликса.
— В чем меня обвиняют? В чем?! — Аэций почувствовал, как кровь приливает к вискам. С языка слетало одно ругательство за другим.
— Да погоди ты, погоди ругаться, — попытался успокоить его начальник стражи. — Я ведь разговариваю с тобой как друг.
— А мне показалось, как враг.
— Вот именно показалось, — возразил Севастий. — В убийстве тебя обвиняю вовсе не я.
— А кто же?
— Жена Констанция Феликса. Она назвала твое имя перед тем, как сделать последний вздох.
Столь внезапного поворота магистр армии не ожидал. Жена Констанция Феликса обвинила его в убийстве?
— И что… Ей поверили? — спросил он, медленно глотнув из чарки, которую поднял со стола.
— Перед смертью обычно не лгут, — ответил начальник стражи.
Аэций взглянул на него исподлобья.
— Я и не утверждаю, что она лгала. Обозналась, наверное, или кто-то внушил ей, что мы с ее мужем враги.
— А это было не так? — Севастий вперил в Аэция пристальный взгляд. — Даже самому мало-мальски осведомленному человеку известно, что между вами возникло серьезное разногласие. Констанций Феликс подставил тебя в Паннонии. А ты его в Африке с этим письмом к наместнику Бонифатию, из-за которого он поднял мятеж. Дошло до того, что Констанций Феликс потребовал лишить тебя должности магистра армии. И даже убедил императора Феодосия надавить на августу. Разве нет?
— Кажется, было такое, и что? — произнес Аэций, уставившись в пустую чарку, которую все еще держал в руке.
— Выходит, у тебя имелся достаточный повод от него избавиться, — ответил Севастий. — И тех, кто так думает — большинство. Своим обвинением жена Констанция Феликса лишь подтвердила их догадки, и теперь мне приходится собирать улики.
Услышав об этом, Аэций безудержно расхохотался.
— Ты находишь это смешным? — удивился Севастий.
— Нет, — сквозь смех ответил магистр армии. — Я просто представил тебя собирающим улики. Ну, сам подумай. Какие? Где? Разве что я оставил на месте убийства какой-нибудь медальон со своим портретом и подписью «вот он — убийца». Все это чушь, чушь. А правда в том, что никакого разногласия не было и в помине. С Констанцием Феликсом мы пришли к соглашению не мешать друг другу и расстались вполне себе мирно. Какая ирония. Я ни разу не виделся с его женой. А она меня обвинила…
Севастий слегка наклонил черноволосую голову.
— Тебе будет нелегко опровергнуть ее слова.
— Э, нет, — возразил Аэций. — Опровергать слова, даже сказанные перед смертью — не моя забота. Я не виновен в убийстве Констанция Феликса и прямо сейчас доложу об этом августе.
Аэций с шумом поставил чарку на стол и двинулся к выходу.
— Не ходи к ней, только напрасно потратишь время, — предупредил его начальник стражи. — Августа на несколько дней отправилась в Аримин. Так что во дворце ты застанешь разве, что ваятелей и художников. Они переделывают альков, и твое появление будет некстати. Лучше отдохни с дороги, развейся. А когда августа вернется в Равенну, я немедленно дам тебе знать.
Слова приятеля заставили Аэция обернуться.
— Хм… Приятно видеть, что ты не скурвился на этой должности как другие, — сказал он, немного помедлив, и добавил с улыбкой, как бывало в старые времена. — А вот вино у тебя в бочке все-таки та еще дрянь.