Аэций. Клятва Аттилы (СИ)
Время с тех пор тянулось, словно хромая кобыла…
Внезапно до уха Аэция донесся протяжный сигнал рожка. Прошло мгновенье, другое, и с другой стороны холма повалили кони. Ошалев от страха, они несли на себе живых и мертвых. Следом бежали пешие, оглашая воздух истошными голосами, чтобы привлечь внимание. Сзади на них напирали гунны. Рубили врага на скаку и давили копытами, словно были кентаврами, а не людьми. Их свирепые лица искажала неукротимая злоба. Их мечи вздымались быстрее орлиных крыльев. Против такого напора у федератов не было ни единого шанса.
Аэций взмахнул рукой, и его букелларии выскочили из укрытия. С другого бока на гуннов вылетел со своими мечниками Торисмунд. Резня началась такая, что гунны посыпались с седел прямо под ноги своим лошадям. Их крошили словно труху. Повсюду слышался вой и предсмертные крики. Угодивших в ловушку было так много, что рука уставала рубить. Внизу, под ногами, как бревна перекатывались тела. А сверху всё прибывало и прибывало новое мясо.
Отъехав на возвышение, чтобы увидеть картину боя, Аэций окинул пристальным взглядом тех, кто сражался на поле. Среди гуннов многие были в шлемах, и каждый мог оказаться аттилой. Вон тот, к примеру, длинноволосый, спину которого так упорно загораживают щитами. Как только воткнется по несколько копий, их быстро меняют. Но долго так продолжаться не может. И нет уже ни щитов, ни тех, кто прикроет спину. В пылу сражения воин не видит павших. Он видит только врагов, и каждый его удар достигает цели. Каждый!
Такой в одиночку перережет целое войско.
«Да метните в этого волка копье. Спина же открыта», — едва ли не вслух возмутился магистр. И кто-то его услышал. Копье прилетело сзади. Воин качнулся вслед за ударом и свалился ничком. Увидев это, Аэций потерял к нему интерес. И вдруг посреди всеобщего гама раздались громовые крики:
— Аттила ранен! Аттила лежит на земле!
Торисмунд это тоже услышал. Нашел магистра глазами и, получив в подтверждение быстрый кивок головы, махнул кому-то рукой. И тотчас к упавшему воину побежало несколько человек. Отбили у конных гуннов, пытавшихся его увезти, и понесли к палаткам.
Аэцию не терпелось увидеть поверженного аттилу, но битва была в разгаре. С этого края холмов от гуннов почти никого не осталось. Их быстро добили и побежали на взгорье. Аэций со своими букеллариями — на левый фланг. Торисмунд со своими мечниками — на правый.
К ночи все было кончено. И не римляне обратились в бегство, а гунны. Это было их первое поражение в битве с Империей, но оно рисковало остаться последним, потому что их предводитель аттила лежал в крови в палатке магистра армии.
*
— Победа, — поздравил Торисмунд Аэция.
— Победа, — ответил магистр. — Теперь мы герои на все времена. Зови отца, пойдем, поглядим на аттилу.
Вокруг сияло множество факелов. В темноте казалось, что звезды упали с небес и рассыпались по всему пологому склону. Картина смерти во всей своей неприглядной красе откроется днем, когда посветлеет небо, а сейчас кромешная мгла скрывает растерзанные тела.
Скуластое грубое лицо Торисмунда было тревожно.
— Отца я пока не видел, — сказал он своим тягучим, чуть хриплым голосом. — Наверное, погнался за гуннами. Поеду за ним. Возможно, ему нужна подмога.
— Поезжай, — кивнул Аэций. — Я буду в палатке. Там меня и найдете.
*
В лагерь он шел пешком. Со всех сторон его окликали по имени. Поздравляли с победой, потрясали оружием в знак уважения. Тут были и те, кто стоял на ногах. И те, кто лежал на носилках, истекая кровью. Победная эйфория властвовала над всеми. И сам он чувствовал необыкновенность момента. Теперь на долгое время в Галлии восстановится мир. Империя спасена от разорения. По крайней мере, здесь, на западе. Император Валентиниан получит новое подтверждение тому, что армия находится в верных, надежных руках. А друзья и соратники убитых утешатся мыслью, что смерть их товарищей не была напрасной…
Возле одной из палаток стояла охрана. Полог был приоткрыт. За ним сияла полоска света. Наверное, горел светильник, оставленный лекарем.
— Что там с пленником? Жив? — спросил Аэций, приподнимая полог.
— Жив, но сказали, не доживет до утра, — ответил охранник.
Ну, что ж. Придется поторопиться, подумал Аэций и вошел в палатку.
Часть 19. Встреча
Раненый лежал на промокшем от крови плаще. Он был раздет по пояс. Правую сторону вместе с шеей закрывала повязка. Походный лекарь уложил его прямо на спину, нисколько не заботясь о том, где находится рана, и напоил дурманящим зельем, чтобы не чувствовал боль, и можно было его допросить.
Аэций присел на корточки рядом и пододвинул светильник. Раненый тяжело со стоном дышал. Лицо исказило страдание. Аэцию оно показалось знакомым и незнакомым одновременно. Зеркон описывал предводителя гуннов как темноголового, с козлиной седой бородкой и несуразными расплющенными чертами. А этот выглядел совершенно иначе. Светлый оттенок волос, густая короткая борода, прямой благородный нос. Дополнить картину мешали полузакрытые веки. Раненый был в забытьи. Аэций шлепками заставил его очнуться и взглянуть на того, кто сидит перед ним. Взор поначалу был безразличным и каким-то мутным, но постепенно ожил. Зрачки расширились радостным удивлением, и в следующее мгновение Аэций услышал:
— Отец…
Раненый явно бредил.
«Ты обознался», — хотел сказать ему Аэций, но не смог произнести ни слова. Какое-то время сидел не двигаясь, не в силах признаться себе, что это Карпилион. Потом дрожащей рукой убрал с его лба упавшую прядь и увидел, что нет никакой ошибки. Это Карпилион. Повзрослевший, изменившийся, но все-таки он и никто другой.
Аэцию стало трудно дышать.
«Но ведь Зеркон говорил, что это не он. Как же так?.. Почему?..» — завертелись обрывки мыслей.
— Карпилион, сынок…
Кажется, он произнес это вслух, но раненый не услышал. Он снова впал в забытье. С его губ срывались какие-то полузнакомые имена. Ильдика. Онегесий… Он прощался с ними, говорил, что встретил отца и уходит к нему. На Волху…
Аэций вдруг понял, что потеряет его навсегда. Выскочил из палатки и хотел уже крикнуть: «Лекаря!», но перед ним возникли какие-то люди. Аэций взглянул на них ошалело и в одном узнал Торисмунда. Тот был черен лицом и подавлен.
— Где эта падаль? Я убью его! — прорычал он, намереваясь немедленно войти в палатку.
— О ком ты говоришь? — прикинулся удивленным Аэций.
— Об аттиле! — рявкнул Торисмунд. — Мой отец, король Теодорих, погиб. Я снесу этой падали голову. Отойди!
— Там его нет, — как можно спокойнее произнес Аэций, хотя в груди разыгралась такая пляска, что едва стоял на ногах.
— А кто же там? — насупился сын Теодориха. — Мне сказали, что аттилу принесли сюда.
— Твои люди ошиблись. Они принесли его родича, этого… Лаудариха.
— Лаудариха?! — воскликнул взбешенный Торисмунд. — А где аттила?
— Сбежал. Наверное, мчится сейчас к реке. Кони у гуннов быстрые. Ты вот что, — Аэций обнял Теодориха за плечо и повел его в сторону от палатки, делая вид, что хочет потолковать с ним о чем-то важном. — Аттилу уже не догонишь. Я понимаю, что горе тебя ослепляет. Смерть Теодориха и меня разбивает о камни. Он был моим побратимом. Ты знаешь, как тепло я к нему относился. И считаю своей обязанностью позаботиться о тебе, его сыне…
— А чего тут заботиться? — перебил Торисмунд. — Я цел и невредим. В отличие от отца.
Аэций повернулся к нему лицом и произнес, доверительно глядя в глаза.
— Хорошо, что ты цел. Я рад это слышать. Скоро тебе понадобится вся твоя сила. А если промедлишь еще немного — и войско.
— О чем это ты?
О том, как устроена жизнь того, кто у власти. А устроена она везде одинаково.
— Смерть короля означает, что во главе торингов встанет новый король. И это, возможно, будешь не ты.
— Я его старший сын! — воскликнул Торисмунд.
— Как старший ты наследуешь право быть королем. Но выбрать могут и не тебя, — возразил Аэций. — Мой тебе добрый совет. Возвращайся скорее к братьям. Иначе они поделят власть без тебя. А Теодориха похороните вместе. Как подобает. С почестями. И вместе решите, что делать дальше.