Вскормленная
На последнем нашем сеансе она меня побуждала «быть самой себе родителем». Среди маджубских слонов эта мысль казалась позитивной, осуществимой, даже в чем-то интересной. Я буду ласково разговаривать с юной Рэйчел, убеждать ее, что все у нее получится, говорить тихим сочувственным тоном. Я буду себе матерью.
Но выйдя из кабинета, я подумала: «Погоди, а что я должна делать?» Что-то там типа себя успокаивать, выказывать сочувствие той юной Рейчел, что живет во мне.
А я эту юную Рэйчел терпеть не могу.
Юная Рэйчел вечно чем-нибудь увлекается и потом лопается, как воздушный шарик. Всегда сдувается. Она слишком много хочет. На той неделе юная Рэйчел хотела получить от матери хоть какую-то похвалу.
Меня выбрал какой-то не очень популярный развлекательный блог как одну из двадцати пяти молодых женщин, чьи стендапы надо смотреть. Когда я послала ссылку матери, она написала в ответ: «Как они тебя нашли?» Через несколько минут добавила: «Ссылка не открывается». И потом: «Я надеюсь, ты мне ничего неприличного не послала». И снова: «Ты же не послала мне ничего неприличного?»
Доктор Маджуб сказала, что, если бы ее дочь ей такое сообщила, она была бы невероятно горда.
– Моей дочери всего одиннадцать, – сказала она. – Но я очень надеюсь, что когда-нибудь она сможет повторить ваш успех.
– Не будем увлекаться, – ответила я. – Это всего лишь блог.
Странным казалось, что в мире существуют матери вроде доктора Маджуб, матери, поддерживающие своих дочерей. Я даже ее дочери позавидовала: ей именно такая мать досталась. Я сказала доктору Маджуб, что не ожидала от матери фанфар. Но думала, что она хоть немножко за меня обрадуется.
– Вы опять в скобяную лавку за молоком, – сказала доктор Маджуб.
– Ну хотелось бы хоть каплю молока, – вздохнула я.
– Вот в этом и проблема, – отозвалась она. – Вы должны ничего не ожидать.
Ничего не ожидать. Простота этого указания, его неприкрытая суть, его сдержанная сила пьянили. Ничего не ожидать. Так ясно, так мощно.
Такая фраза наводит на мысль о человеке, которому ничего ни от кого не нужно. Замкнутая система, автомат. Хотелось бы мне быть такой. Хочу быть этим автоматом.
– Окей, – сказала я. – Попытаюсь.
– Попытайтесь, – ответила доктор Маджуб.
– Окей, – повторила я. – Почему бы и нет?
Из офиса я вышла с ощущением силы, надежды, некоторой эйфории. Ничего не ожидать. Зачем чего-то ожидать, если можно не ожидать ничего?
Из машины я написала матери:
Привет. Следующие 90 дней буду вне доступа. Спасибо.
Она тут же ответила:
Что это значит?!?
Извини, – повторила я. – Вне доступа.
Тогда она позвонила.
– Прохожу детоксикацию, – сказала я в трубку.
– Какую еще детоксикацию?
– От наших отношений. Они эмоционально опасны.
– Это как это – эмоционально опасны?
Вот такая вот штука с границами: с ними все понятно на сеансе терапии, но как попытаешься их установить в реальном мире, люди тебя в упор не понимают. Или на самом деле глубоко в душе отлично знают, о чем ты говоришь, и сразу начинают на тебя давить самоотрицанием.
– Значит, я всегда была ужасной матерью, – говорит моя мать. – Значит, я за всю жизнь никогда ничего не сделала хорошего.
Я просто чувствую, как она раскрывает ведомость эмоций, восходящую еще к моей внутриутробной жизни. Вот почему я всегда избегала с ней спорить. Сейчас мы должны будем пройти ее медленно, графу за графой, пока я не отступлю по всем пунктам.
А если я не захочу ее проходить?
– Не могу, – говорю я. – Прости, но не могу.
И закрываю ведомость.
Глава пятая
«Это шоу – отстой» – так называется стендап-вечер Сильверлейка, запущенный моим бой-френдом студенческих времен, Натаном. В Мэдисоне Натан всегда возил нас туда и обратно на вечер открытого микрофона в баре с названием «Приют слепого Билли». Что мы с ним стали встречаться – вышло как-то само собой, когда однажды вечером у него в машине он положил мне руку на бедро, а я была слишком голодная и уставшая, чтобы дать себе труд ее убрать. Закончила я это через несколько месяцев, когда наконец появились силы убрать эту руку.
Натан быстро добился успеха в Л-А и сейчас ведет на «Комеди Сентрал» первый сезон шоу с названием «Ассплейнин» – игра в загадки по интернет-мемам. Больше он на «Это шоу – отстой» не приходит, но меня с его подачи туда зовут каждую неделю – хотя очевидно, что для регулярных стендапов я не подхожу.
Другие ведущие стендапа сочатся «лунным соком» – органическим блеском для губ – и кокаином, я же пользуюсь лишь канцерогенной косметикой и пью только подслащенную «колу-зиро». Они нарочно одеваются уродливо: мамины джинсы, папины кроссовки, очки серийных убийц, неоновые козырьки. Я поддерживаю как униформу «все черное», в основном из «Сакс оф фифс». Я альтернативный JAP[5], они просто альтернативные.
Публика по большей части туристы. Им нравится, когда я несу чушь вроде «Подумываю заморозить свои яйцеклетки в репродуктивной клинике в Беверли-Хиллз, чтобы они потом жили в 90210 году».
Но если тридцать смеются, а трое нет, то эти трое наверняка важнее всех прочих. Мне хочется написать что-то вроде смешанных ударных шуточек, чтобы и туристам слегка потрафить, и чтобы была в них едкая сердцевина. Последняя моя шутка была про природные катастрофы:
– Есть тут кто с Восточного побережья? – спросила я.
Мои слова встретил хор приветствий публики и гримаса одного щеголя.
– Как получается, что вы там знаете о нашей погоде лучше нас? Мне мать каждый день пишет эсэмэски из Нью-Джерси о нависшей надо мной смертельной угрозе. «У вас начинается сухой сезон! По погодному каналу сказали, что кто-то в Пасадене только что свечу зажег! Будь осторожна!»
Насчет матери – это была, в общем, правда. Только это было всего через день после начала детокса, и погодные предупреждения летели в меня беглым огнем:
Ты только прочти на Яху про Санта-Анас! Следи внимательно! Землетрясение в пустыне Мохаве! 1,6 – ты его чувствовала? Действует предупреждение о цунами! Не спи НА ПЛЯЖЕ!!!
Я пыталась скормить публике изложение собственной жизни, приправленной приличным количеством бравады «но на самом деле это в кайф», чтобы скрытое за ней отчаяние, которое в первую голову и заставляет меня тут стоять, ища одобрения незнакомых людей, превратить в приятное – да что там, восхитительное! – переживание.
И когда они смеялись над моей этой вроде-бы-правдой, меня пробирала приятная дрожь, что меня вроде-бы-замечают.
Диплом колледжа у меня по театру. Я на первом курсе в университете штата Висконсин изрекала лихорадочные диатрибы о театральном искусстве как двигателе общественных перемен, вдохновленная горячим приходом от школьных театральных ролей вроде Эбигейль Уильямс в «Суровом испытании», Норы Хельмер в «Кукольном доме» и Шейлы в «Волосах». Это и правда была заря Эры Водолея, и я стремилась в новую эпоху.
Но к концу первого курса я узнала две вещи. Первая – что я не совсем так талантлива, как считала моя школьная преподавательница театра, миз Данненфельсер. А вторая – что я адски ненавижу людей театра. Меня корежило от каждого произносимого ими звука, даже вне сцены. Я терпеть не могла их разученные, отработанные движения, у меня тошноту вызывала мысль, будто человек есть ремесло, а тело – его инструмент. К третьему курсу я уже общалась лишь с рабочими сцены. Чтобы умершие мечты не пропали совсем, я стала выступать в стендапах на открытом микрофоне в «Убежище Слепого Билли». К комедии у меня талант есть – по крайней мере, так считали завсегдатаи «Слепого Билли». После искусственности театра мне хотелось чего-то подлинного – и пьяный смех публики ощущался как подлинный. Я решила, когда выучусь, переехать в Лос-Анджелес и добиваться этой цели.
Моя жизнь в Л-А началась с работы официантки в веганском дайнере на Ла-Бреа, и почти сразу я поняла, что официантка из меня ужасная. Я слишком легко отвлекалась, одержимо интересуясь, что едят клиенты: у кого начосы с колбасками из сейтана, у кого лепешки с авокадо, у кого шпинатно-артишоковый соус. И сил не хватало целый день быть на ногах. Иногда, когда никто не видел, я стояла и трогала еду: поглаживала булочку, ласкала фаршированный картофель, массировала теплую мучную тортилью. А когда чья-то недоеденная соевая колбаса нашла дорогу ко мне в рот, я пошла домой и подала заявки на все сидячие работы, которые смогла найти онлайн.