Вскормленная

– Когда ты спросила, можно ли девушкам целоваться, я поняла, о чем ты. И когда ты спросила, целовалась я с кем-нибудь или нет, я, наверное, не была честна до конца.
– Вот как?
– В школе со мной училась девушка по имени Блума Штернберг. Мы были подругами уже давно, еще с младших классов. А в старшей школе мы с ней украдкой бегали в кино, потому что ее родители были строже моих, и ей не полагалось смотреть фильмы, которые не религиозные. Но я ее таскала на классику, и она подсела.
  
– Ага, – сказала я.
– Я приходила к ней домой, потому что ей ко мне ходить не разрешалось. Ее родители боялись, что у нас недостаточно кошерно, что мы могли не уследить за тарелками, грудинка в молочной чашке, что-то такое – честно, не знаю. Может, они думали, что мы нечисты.
– Вот гады! Как будто у твоей матери дом не безупречен.
– Я знаю! В общем, всегда я бывала у нее в доме. Иногда удавалось бутылку протащить тайком из дома моих родителей, такое, что они никогда не заметят, дрянное вино. Ей нравилось пить! По крайней мере, она со мной научилась пить и вроде бы искренне это полюбила. Даже, может быть, она вино любила больше, чем меня. У нее мало было в школе подруг, кроме меня, потому что школа была не самая религиозная в городе. Даже не совсем понимаю, почему ее родители туда определили. Но, в общем, я к ней приходила, и у нее в комнате мы пили вместе. Однажды она меня спросила, не хочу ли я сделать что-нибудь такое романтическое, как мы в кино видели. Может, нам стоит попрактиковаться – ведь когда-нибудь мы выйдем замуж.
– Ничего себе!
– Я по-настоящему испугалась, когда она меня спросила. Но еще и обрадовалась, потому что, ну, она мне очень нравилась. И я спросила, как мы будем практиковаться. Она сказала, что первую неделю только обниматься, и мы так и делали – обнимались. А потом она сказала, что можно и целоваться, если я хочу, и я сказала, что хочу, конечно. И мы стали целоваться. А потом стали целоваться по-настоящему, сосаться.
Меня удивило, что она знает, что это такое. Нет, конечно, знает, по всем этим классическим фильмам. Но все равно неожиданно было, что она знает такие слова.
– Я начала приходить все чаще и чаще, – говорила Мириам. – И всегда приносила что-нибудь выпить, и мы всегда сосались у нее в комнате.
– Просто целовались?
– Ну, в основном. А еще терлись – ну, понимаешь, терлись телами друг о друга, но только в одежде, никогда ничего иного. Наверное, обе мы чувствовали, что пока мы в одежде, то ничего по-настоящему плохого не делаем, понимаешь?
– Понимаю.
Я ревновала к этой Блуме Штернберг, ревновала, что она была с Мириам вот так вот. И эта ревность была не такая, как я испытывала раньше. Обычно я сравнивала себя с какой-нибудь женщиной и ревновала, что у нее такое тело или такой бойфренд. То скорее была зависть, а вот эта, сейчас, как боль, как ноющая боль в груди, и, заметила я, еще и в паху. Мне не нравилось, что кто-то с ней уже был первым. Не нравилось, что это не я пробудила в ней эту сторону.
– У Блумы не было на двери замка, и нам приходилось всегда остерегаться и быть начеку. У нее хотя бы была своя комната, что в ортодоксальных семьях редкость. Но, видимо, ее родители стали подозревать или догадались, что происходит, потому что однажды ее мать подкралась к двери и резко ее распахнула.
– Боже мой, и что было?
– Она сразу стала Блуму бить. Вот прямо так, руками. Я попыталась ее остановить, и меня она тоже ударила.
– Какой ужас!
– Она кричала на Блуму – половину я не понимала, потому что на идише, а мои родители дома на нем не говорили. Но то, что по-английски, было ужасно.
– Я тебе сочувствую, – сказала я.
– Она кричала, что Блума шлюха. Она ее называла… дайк. И меня тоже. Она угрожала рассказать моим родителям, и я пришла в ужас. Много дней я ждала, что свалится этот молот. Но она не рассказала.
– Почему, как ты думаешь, она грозила и не рассказала?
– Чем больше людей знало бы, тем больше шансов, что пойдут слухи. Она не хотела, чтобы история вышла за порог той комнаты. Но через несколько дней она меня нашла, отвела в сторонку и сказала, что, если я хоть близко подойду к ее дочери, она меня убьет. А потом Блуму забрали из школы.
– Черт!
– Да.
– Удивляет, что ты не рассказала родителям, что она тебя била.
– Они бы захотели узнать причину.
– А ты не могла им сказать?
– Ты шутишь? Они бы от меня отреклись.
– Вот как?
Я сама услышала осуждение в своем голосе. Но я совсем не судила. Вспомнила собственную мать, нерелигиозную, и как она страшно отреагировала на мое признание. Мне просто хотелось, чтобы у Швебелей, раз они такие добрые, было иначе.
– Если бы они решили, что мне нравится девушка, это было бы неприемлемо, – объяснила Мириам.
– А, – сказала я.
На улице холодало.
– Я это все, чтобы сказать, я виновата, что как-то дала тебе неверное понятие о чем-то, но… неловко было мне тебе рассказывать. Я знала, о чем ты спрашиваешь. И просто… в общем, я бы хотела, чтобы мы остались подругами.
– Угу, – сказала я. – Мне бы тоже хотелось.
Значит, был у нее опыт с девушкой. И ей понравилось. Теперь я убедилась: она, эта кошерная кокетка, с самого начала знала, что мы с ней делаем. Ладно, не было у меня настроения перетаскивать ее через какие бы то ни было пороги.
– Поздно уже, – сказала я. – Наверное, мне надо бы подняться к себе.
– А мне пора домой, – ответила она.
Мне хотелось сказать: «Поднимись со мной наверх, прошу тебя, поднимись со мной в эту дурацкую никакую квартиру с белыми стенами с пустым холодильником с голыми полами и наполненную пустотой».
Вместо всего этого я сказала:
– Спокойной ночи.
  
Глава пятидесятая 
 
В ту ночь мне снились белые лилии. Меня мучил голод, и я была на поле, где они росли, и слизывала с лепестков дождевую воду в попытке наполнить живот. И пока слизывала, старалась, чтобы ни лепестки, ни пыльца не попали в рот, потому что лилии ядовиты. Но я так изголодалась! И в какой-то момент, когда я засасывала капли с лепестка, непроизвольно сомкнула на нем зубы, и жевала, и всасывала сок изнутри. Это очень меня заводило – делать то, что мне делать не полагается. И приятно было кормить себя с ложечки этим землистым, растительным вкусом. И я съела этот лепесток до самого стебля.
– Я не умираю, – сказала я, – не умираю.
– Конечно, нет, – сказал голос. – На еврейские похороны цветы не приносят.
Это был рабби Йехуда-Лива бен Бецалель. Он стоял в чашке высокой белой каллы, единственная калла среди лилий, и она вздымалась к небу как взметенная фанфара.
– Привет, рабби, – сказала я, слизывая с губ пыльцу.
– Привет, Рэйчел, – ответил он, вывесив длинную бороду за край цветка, как Рапунцель. – Ты молодец, Рэйчел, что стала хорошо кушать. Это, как ты знаешь, мицва.
– Они же вкуснейшие!
– Да, мне говорили. Я воздерживаюсь – некошерные. Мне можно только каллы.
– А!
– И это интересно, потому что, если обратишь внимание, лилии полевые имеют форму звезды Давида. Есть у Бога чувство юмора.
– Еще какое, – согласилась я, вгрызаясь теперь в стебель лилии. – Ничего, что я их ем у тебя на глазах?
– Давай, не стесняйся, кушай. Я просто хотел тебе сказать: это очень хорошо, что ты доверяешь своим кишкес.
– Кишкес?
– Нутру, чутью, интуиции.
– Доверяю?
– Ну конечно! Ты же им доверилась. В смысле, ты не стала напирать это делать с Мириам, что тоже, кстати, мицва, но в одном ты была права. Ты ей нравишься.
Раздался громкий гудок. Как гудок конца периода в баскетбольном матче, только откуда-то сверху.
  
– Любит Бог баскетбол, – засмеялся рабби, но вид у него был испуганный.
А гудок загудел снова, и у рабби глаза расширились. Меня охватил ужас от мысли, что все: конец игры. Мне удалось отравиться, и гудок сообщает мне, что скоро я умру.