Вскормленная

Но у Швебелей это так легко получалось. И свет был надежный, достаточный, он никуда не собирался уходить. И вот я ела что хочу, когда хочу, может быть, даже позволяла себе больше, чем ел бы обычный человек. Я как-то не очень себе еще это представляла, что такое есть нормально. Но я наслаждалась пиром еды и тепла, уютом от того, что «мы вместе», и понимала, что еда – это лишь часть того, что требуется человеку, чтобы чувствовать, что его поддерживают.
  
Миссис Швебель подала ланч из одного блюда, чолнта – жаркое из говядины, морковки, фасоли и картошки, которое всю ночь томилось на плите. И я, пока ела это блюдо, отмечала все его составные части: морковь, мясо, подливка. Представляла себе, как растут в земле овощи. Как пасутся коровы. Каждый элемент был сам по себе питателен, но становился и сочнее, и лучше, когда они все сходились вместе. Такое блюдо полагалось смаковать. Жизнь тоже можно смаковать. Для меня самой была неожиданной мысль, что если бы Богом была я, то таково было бы желание Бога для каждого из нас.
К концу дня, когда солнце наконец зашло, мне не хотелось уходить, возвращаться к своей реальной жизни. Ладно на работу, но мне даже домой к себе не хотелось ехать. Никто меня не выгонял, но я боялась засидеться. Я все время их проверяла – не устали ли они от меня. Но каждый раз, как я говорила: «окей, пора бы мне уже», они все вместе отвечали: «Нет-нет, Рэйчел, побудь еще! Ну хотя бы до захода солнца!»
Когда я наконец села в машину, странно было сидеть в ней одной. Не верилось, что машина та самая, что она моя. Смотрела на руки – и они даже не были похожи на мои. Такое было чувство, будто я совсем себя не знаю, что Швебели, которые не знают обо мне ничего, почему-то знали меня лучше, чем я сама. Что полагается человеку делать с собой в жизни? Может быть, нам нужно духовное руководство. Неудивительно, что я обратилась к эллиптическому тренажеру.
Жизненного опыта у меня побольше было, чем у Мириам. Она все еще жила с родителями и никаких планов, никакой карьеры не строила. Но в чем-то она двигалась вперед свободнее меня, а если не вперед, то вглубь, вверх в бесконечных крещендо. И там, где я изо всех сил крутила педали в никуда, она спокойно совершала круги по орбите.
Я раньше думала, что я – скульптор, а она – голем. Но сейчас я стала думать, что она может быть скульптором, маэстро, творцом, она меня обогащает и совершенствует, придает жизнь моим мертвым составным частям, вкладывает смех в мое дыхание. Может быть, она переделывает меня по образу своему. А может быть, мы друг друга.
  
Глава тридцать девятая 
 
Я хотела написать матери и рассказать про шаббат и как рады были бы бабушка с дедушкой, что я там была. Но вместо этого я зашла в «Севен-илевен» и купила контейнер начос, которые разогрела прямо в магазине в микроволновке и съела по очереди, плюс пакет желейных конфет «свидиш-фиш», пакет капкейков «хостесс», четыре маленьких рисовых пудинга, коробку крекеров «голден грэхемс» и пакет молока. Вот так вот. Вот именно так я о себе забочусь. Когда-нибудь, может, даже завтра, я оценю эту обжираловку и подумаю, как буду жить дальше. Но в данный момент вся жизнь происходит между «Севен-илевен» и моим пищеварительным трактом.
В эту ночь, с набитым брюхом, мне снилось, что я иду по длинной травянистой тропе, вроде той, что рядом с бульваром Санта-Моника в Беверли-Хиллз. И пока я шла, то слева и справа от себя видела два ряда деревьев. Слева стояли хвойные, пушистые, изумрудно-зеленые, лесок, растущий острыми пиками. Справа – цепочка пальм, высоких и изящных, с раздуваемыми на солнце кронами. Переехав в Лос-Анджелес, я никак не могла привыкнуть к присутствию пальм, к тому, как люди живут своей обычной жизнью на таком экзотическом фоне. Но во сне мне оба ряда деревьев показались восхитительными.
В траве шныряли белки и бурундуки. У них был пир – тонны и тонны орехов. Не знаю, это кто-то кормил зверьков орехами или те сами нападали с деревьев, но было их здесь столько, сколько я никогда сразу не видела. Арахис, миндаль, каштаны, кешью, желуди и фисташки. Как будто трава стала бесконечным топингом на ореховом батончике природы.
Но хотя орехов было вокруг полно, больше, наверное, чем все эти белки и бурундуки могли бы съесть, белки все время выхватывали орехи у бурундуков прямо из лап. Бурундуки были больше белок, могли легко за это наказать. Но ни один из них, видимо, не злился и не раздражался этим воровством. Когда белка подкрадывалась сзади и хватала орех, бурундук просто его отдавал, подбирал с земли другой и вгрызался в его скорлупу.
Под хвойными я увидела бурундука, который очень был похож на Мириам. У него на бурой мохнатой шее были три белых пятна. Ему на голову тихо сыпался дождь орехов, как будто в мультике, и окружало его облако орехов. Когда я посмотрела, откуда эти орехи сыплются, увидела огромного деревянного слона – почти до верхушек сосен. Он нависал над бурундуком. А на спине слона, бросая орехи из желтого с синим матерчатого мешка, сидел рабби Йехуда-Лива бен Бецалель.
– Шалом! – окликнул меня рабби.
Борода у него была длинная и седая, как на картинке в интернете, и одет он был в развевающийся хитон, сделанный из одеяла, которое было в подвале у Швебелей.
– Шалом, – ответила я.
– Орешек хочешь?
– Нет, спасибо.
– Неужто один орех кешью тебя убьет? – улыбнулся он.
– Может случиться, – улыбнулась я в ответ.
– Малютка Рэйчел, – начал он, – скажи мне, как тебе ощущение собственных корней? Ты глубоко к ним спустилась?
Он бросил мне фисташку.
– Честно говоря, рабби, боязно мне, – ответила я, ловя ее.
– Чего же ты боишься?
Я открыла фисташку как дверцу. Но она была пустой – без ядра, только скорлупа. Я ее бросила на траву.
– Расползтись, – сказала я. – Не вертикально, а горизонтально.
– И что такого страшного в горизонтали? – спросил он, кидая мне новую фисташку.
Я ее поймала и открыла, как вторую дверь. И эта тоже была пустой. А мне захотелось фисташку.
– Не хочу расплываться во что-то безумно широкое, – сказала я. – А вдруг не смогу вернуться обратно?
– Ага, – сказал он. – А что значит – вернуться обратно?
Хороший вопрос. Я не знала, что на него ответить.
А рабби, явно собой довольный, подмигнул мне и бросил третью фисташку. Эта была потуже первых двух, ее я открыла только зубами, как белка или бурундук. И когда я разгрызла скорлупу, внутри лежал красивый орешек: идеальной яйцевидной формы, сияющий зеленью почти шартрезной. Я положила орех на язык и пососала. Он был маслянистый, соленый, идеальный. Пожевала и проглотила.
– Если что-то приятно, это еще не значит, что оно неправильно, – сказал мне рабби. Глава сороковая 
Понедельник на работе – это был ад. Я взяла с собой сумку для фитнеса и завтрак: йогурт и низкокалорийный маффин, хотя сейчас все это казалось бесполезным. Штаны оказались тесны в заду и впивались в ложбину между ягодицами. Они натерли мне розовую полосу вокруг живота. Мне нужна была альтернативная вселенная, чтобы я была какой-то другой Рэйчел, которая носит лишь эластичные пояса и вязаные свободные штаны. В том мире я могла бы свободно вдыхать и выдыхать. Я бы там коротко стриглась, носила бы красные кроссовки «Эйр джорданс» и золотые «Эйр форс 1s», худи, блейзеры и узкие галстуки, бейсбольные кепки козырьком назад. Я бы излучала небрежную уверенность в себе и силу, немножко стервозности, все-таки еще еврейской. Как кто-нибудь из «Бисти бойз» в году этак восемьдесят девятом.
  
В полдень я подняла глаза от поиска по изображению Кинга Ад-Рока и неожиданно увидела, что к моему столу направляется Джейс Эванс.
– Что делаешь? – спросил Джейс, погладив волосяную нашлепку на голове и почесав выбритый висок – эстетический жест «два в одном».
– Работаю, – ответила я. – А ты?
– Мне надо с Офером потолковать, есть проблемы со сценаристами. Они хотят Лиама уложить в кому.