Вскормленная

Я помнила, что еще много лет назад, когда Газу и Западный Берег должны были вернуть палестинцам (чего так толком и не случилось), бабушка мне читала газеты вслух. Я помню, как она подняла глаза и грустно шепнула:
– Теперь от Израиля только узкая полоска останется.
Мириам и ее родные не упоминали о поселениях и вообще ни о какой политике. Они говорили только об Адиве, о пустыне Негев, о благословенном существовании страны. И так они говорили об этом благословении, о земле, текущей молоком и медом, что и не узнаешь, что там людей выгоняли из домов. Их радость заставила меня пожелать, чтобы я это тоже могла отключить. Можно ли силой воли отодвинуть тьму? Можно ее изгнать и сказать: «Этого для меня не существует?» Хорошо ли раствориться в красоте вымысла, если оказывается, что ты это можешь?
  
Я открыла было рот – спросить их, что они думают о другой стороне вопроса. Но бабушкин голос сказал у меня в голове: «Рэйчел, на самом деле ты ничего не знаешь».
Мириам была права. Я напилась, так напилась, что ехать домой не смогла бы. Мы еще долго сидели за столом после ужина и ели инжир, орехи и то коричное кольцо, которое я привезла. Мне хотелось под столом взять Мириам за руку на этом самом уютном семейном обеде за всю мою жизнь. В голове вертелось слово гостеприимство, и теперь я понимала, что оно значит и какое это искусство. Мне никогда не нравились люди в моем личном пространстве, но семья Мириам там разместилась без усилий. Принять меня было для них радостью. Они подливали мне вино. Они похвалили мое коричное кольцо, слишком сладкое и сухое.
Я снова услышала голос бабушки:
«Никогда мне не устоять против куска сухого пирога», – сказала она.
«Ты бы очень порадовалась, что я здесь», – подумала я и доела кольцо.
  
Глава тридцать шестая 
 
В десять вечера мистер Швебель сказал:
– Пора спать.
Ной заснул за столом, Эзра играл под столом. Аяла уже ушла к себе, чтобы поспать перед утренним походом в синагогу. Я подумала, с чего это она собирается идти в синагогу, а Мириам, миссис Швебель и я остаемся дома. Когда все встали из-за стола, я спросила у Мириам, в чем тут дело.
– Мы с мамой лентяйки, – засмеялась Мириам. – Нет, правда, я не знаю, почему мы так. Я иногда хожу. Но Аяле, я думаю, больше нравится там бывать, потому что она, ну, любит смотреть с балкона вниз, где молятся мальчики, и высматривает себе мужа.
– А ты нет?
– Мне это не слишком интересно.
Хотелось мне покопать на этом месте, но я не стала. А почему ей неинтересно? Она мальчиков не любит? А знает, что она их не любит? А девочек? А собирается ли она выходить замуж по сговору? А до сих пор еще такое бывает? А у нее в семье обсуждается такое?
Я попыталась себе представить, что значило бы открыться вот в такой семье. Может быть, даже и не сложнее, чем открыться моей матери. У Швебелей были бы религиозные заморочки, но мне кажется, они бы все равно приняли Мириам такую, как она есть.
Только однажды, в колледже, я вообще сказала матери хоть что-то насчет того, что меня интересуют девушки. Это было сразу, как мы начали встречаться с Кейт. Мать тогда мне позвонила и стала доставать меня насчет какого-то типа из кампуса по имени Бен Бубер, с которым она хотела меня познакомить – сын женщины, с которой они встречались недавно на одной бат-мицве. Ей очень не нравилось, когда у меня никого не было. Если я была не в отношениях, она боялась, что я недостаточно стараюсь кого-нибудь найти, что я лениво валяю дурака, думая, будто мужчина мне свалится с неба с ближайшим висконсинским снегопадом. Она считала, что ее долг – вернуть меня к реальности, снабдить меня мужчиной, а для того заниматься охотой и собирательством на всех светских мероприятиях, где она бывала.
Я ей сказала, что с Беном Бубером встречаться не могу.
– Ничего страшного, не умрешь.
– Не могу.
– Почему?
– Просто не могу.
– Мне кажется, я хотя бы заслуживаю знать почему.
Я молчала.
– Ты с кем-то уже встречаешься?
– На самом деле да, – ответила я. – С женщиной.
Я думала, что мать это застанет врасплох. Сперва, думала я, она будет озадачена, сбита с толку, но не впадет ни в гнев, ни в тоску. Она не так чтобы радикал, но голосует за демократов и по вечерам смотрит Рэйчел Мэддоу. Делает пожертвования в «Планирование семьи». Несмотря на навязчивую идею найти мне пару, она всегда была очень озабочена правами женщин. И я совершенно не была готова к тому, что она так на меня попрет.
Она стала всхлипывать. Сказала, что я это делаю ей назло. Сказала, что я сбита с толку, что не надо было разрешать мне специализироваться на театре. Сказала, что не для того мой дед всю жизнь работал, чтобы его внучка стала лесбиянкой гребучей.
– Бисексуалкой, – поправила я и повесила трубку.
Меня переполняло чувство вины. Подумала, надо ли было вообще это все: не только признаваться матери, что я с женщиной, но и вообще быть с женщиной? Получилось, что я должна защищать позицию, даже не зная, какова она – моя позиция.
Я рассказала Кейт, как реагировала мать, и Кейт меня обняла.
– И правда твоя мать как манда выступила, – сказала она. – А я все равно с тобой, что бы там ни было.
Никогда раньше не слышала от нее слова «манда». Я понимала, что она говорит серьезно, но мне уже не хотелось, чтобы она была со мной. Меня напрягало, душило ее прикосновение. Она наконец-то была моя, и я не знала, что с ней теперь делать.
Потом был звонок от отца.
– Твоя мать в ужасном состоянии, – сказал он.
Я молчала.
– Все время плачет мне в телефон.
– Мне очень жаль.
– Хочу спросить у тебя одну вещь. Насколько для тебя важны твои отношения с… этой девушкой?
– Не знаю.
– Тогда у меня есть мысль. Если, конечно, ты не собираешься на ней жениться, могу я предложить тебе взять обратно то, что ты матери сказала?
– Как?
– Да просто возьми назад, и все. Понимаешь, если тебе правду сказать, я тоже не совсем в восторге.
– Ничего страшного, – сказала я. – Не проблема.
– А что ты думаешь про Бена? – спросил он.
– Про кого?
– Про мальчика, с которым она тебя хочет познакомить.
– О господи, – вздохнула я.
Бен Бубер выглядел как гигантское дитя: младенец на стероидах. Громко излагал мне насчет важности креатина в питании.
Чуть ли не взвыл, когда я ему сказала, что работаю только на эллиптическом тренажере, никогда не делаю силовые.
На пустой желудок я напилась, облевала вином нас обоих. Потом стала плакать:
– Меня такую мать никогда не примет, – говорила я.
Это его напугало хуже любой кардионагрузки. Мальчик быстро расплатился и ушел.
После этого свидания я позвонила матери.
– Он же штангист-недоносок! – орала я.
А потом написала Кейт, чтобы закончить эту историю. Она уже несколько дней посылала в пустоту сердечки-эмодзи. Глава тридцать седьмая 
Мириам поставила световой таймер халтурно, и сейчас в цоколе дома Швебелей было темно как в склепе. Аяла сказала, что оставила мне какую-то одежду, и я, пошарив на кровати, нашла теплую шерстяную пижаму. Подумала, можно ли мне пойти поискать фонарик, или фонарики в шаббат тоже нельзя зажигать.
Подумала, не включить ли свет в ванной, но не хотелось мне нарушать шаббат в этом доме. Кажется, свет намного важнее, чем тепло, потому что это первое, что Бог сотворил по Библии или как-то так.
Я ощупью нашла путь в туалет и облегчилась в темноте. Зубы почистить возможности не было. Выходя, я наступила на игрушку Эзры, и она громко пискнула. После этого кто-то засмеялся, и голос Мириам сверху спросил:
  
– Рэйчел, это ты?
Сверху, с лестницы, показался луч света.
– Ты что там делаешь в темноте? – спросила Мириам. – Сейчас я тебе свечу принесу.
Я услышала, как она топочет по лестнице. Потом показались две белеющие в темноте ноги. Мириам была одета в голубенькую хлопчатобумажную пижаму и держала пару чайных свечек в стеклянных баночках. Лифчика на ней не было, и груди вместе с животом ходили вверх-вниз.