Зимние странники

Они занимают очередь за возчиком, который пытается затащить на мост своего вола.
– Hoc opus, hic labor est [36], – бормочет продавец индульгенций. Выглядит он встревоженным.
На дальнем конце моста под деревянным навесом стоит толстяк в грязном кожаном жилете и железном шлеме; второй стражник, с биллем, собирает деньги у тех, кто проходит по мосту. Когда они приближаются к нему, продавец индульгенций приветствует его:
  
– Доброго вам дня, сэр! – И кладет монету в протянутую руку. Стражник ничего не говорит, но, нахмурившись, показывает монету толстяку, и тот поднимает руку, останавливая движение.
– Никогда прежде не видел вас, господин. – Его взгляд скользит по мулу, по Кэтрин, по Томасу и снова останавливается на продавце индульгенций.
– Я Роберт Дод, – представляется тот. – Торговец из Линкольна.
Толстяк смотрит на них сверху вниз.
– Сними капюшон.
Продавец индульгенций замирает. На вид он дряхлый старик. Мгновением позже дрожащими пальцами он принимается развязывать узел под подбородком. И вдруг мул поднимает хвост и испражняется. Мужчина с мешком свеклы на плече живо скидывает на землю свою ношу и давай скорее подбирать дымящийся навоз.
– Рукам так тепло еще не было со Дня святого Мартина, – хохочет он. Сзади кто-то ругается, все остальные путники вокруг начинают торопить стражников. А квестор обнаруживает, что узел затянулся еще туже, и стражник в конце концов пожимает плечами, будто ему все равно. Показав на мула, он скругляет палец, требуя еще монету.
– Если хочешь провести мула по мосту, плати еще пенни.
Продавец индульгенций с радостью достает из кошелька на поясе монету. Толпа двигается вперед. Когда они поворачивают за угол, старик прислоняется к стене, поглаживает пальцами завязки капюшона и выдыхает:
– Слава святому Иакову.
Немного отдышавшись, он ведет их к рынку. Они бредут по мощенной булыжником узкой улице, над ними высятся дома самых разных форм и размеров, все – с застекленными окнами. А в конце улицы – внушительное сооружение из ясеневых бревен в строительных лесáх, указывающих на то, что здесь воздвигается нечто грандиозное.
Но больше всего Кэтрин пугает столпотворение. Она никогда еще не видела такого скопления мужчин, женщин и детей в одном месте. Ор стоит невообразимый. Торговцы на все лады расхваливают свой товар, покупатели, напротив, занижают его достоинства, сбивая цену; деньги переходят из рук в руки, все спорят с беззлобной страстностью. И в центре всей этой сумятицы сидит меланхоличный медведь – существо, в чем-то похожее на человека и в то же время чужеродное. Рядом с ним какой-то мужчина поедает пирог.
– Сначала нам нужно подкрепиться, а потом уж за дело, – говорит продавец индульгенций. Он привязывает мула к ограждению и дает монетку какому-то мальчишке, чтобы тот постерег его животное. Потом по крытой улице ведет своих спутников к харчевне, где покупает каждому по миске похлебки, густой, темной, с беконом и желтоватыми ленточками капусты. Ничего более вкусного и ароматного Кэтрин еще не ела. Им также приносят краюху плотного ржаного хлеба, еще теплого, прямо из печи, и глиняную тарелку с тремя сдобными пирожками, из которых буквально сочится сливочное масло. Жена повара дает им кружки с элем, они садятся на приступку у стены харчевни и принимаются за еду. На десерт продавец индульгенций заказывает каждому по печеному яблоку со сморщенной кожицей. Яблоки горячие, руки обжигают.
– Видать, вы сильно проголодались, – замечает харчевник – коренастый коротконогий мужчина с хитрыми глазками. Его жена наблюдает за ними из темноты кухни.
– Fabas indulcet fames, – отзывается продавец индульгенций, повернувшись к нему вполоборота. – Мы давно в пути, добрый человек, путешествуем от иноземных берегов, задержались из-за непогоды. Теперь, насытившись, пойдем к старьевщику, а потом к сапожнику.
– Ну и к цирюльнику, наверное, тоже, – говорит харчевник, кивая на тонзуру Томаса. – А то, не ровен час, донесут на вас. Тут таких много.
– Пожалуй, – соглашается продавец индульгенций, допивая эль. Он расплачивается с хозяином харчевни и торопливо уводит своих спутников.
Кэтрин подташнивает.
– Мы должны найти наше судно, – говорит продавец индульгенций. Для Кэтрин это неожиданная новость. – Того и гляди наткнемся на монахов, а они сразу поймут, что вы сбежали из монастыря. Но сначала – одежда.
Старьевщика они находят за прилавками портных на дальнем конце рынка, рядом с торговцем лошадиными шкурами и мочой. Он сидит на земле, поджав ноги, а вокруг него громоздятся груды тряпья из самых разных тканей самой разной расцветки. Старьевщик занят починкой, но, завидев продавца индульгенций, откладывает в сторону шитье и встает.
– Господин, да дарует Господь вам процветание, – приветствует он.
Быстрым взглядом он оценивает стоимость их одеяний с учетом изношенности и прорех и, хотя доволен, что у него появился столь денежный покупатель, как продавец индульгенций, морщится при виде монашеских облачений Томаса и Кэтрин. Продавец индульгенций объясняет, что ему нужно, и кропач [37] с сомнением на лице принимается перерывать ворохи своего товара, ища что-нибудь подходящее.
– Для этой крошки сейчас у меня ничего нет, – говорит он, кивая на Кэтрин. – Женщины сами чинят свою одежду или, если все же приносят мне, потом обычно забирают. Ведь они реже попадают в передряги, нежели мужчины, и их не так часто убивают.
– Женское платье меня не интересует, – отвечает продавец индульгенций беспечным тоном. – Она пусть сама пытает свое счастье. Мне нужна одежда для него и для другого моего слуги. Тот парень поменьше, чем этот.
– Это проще. – Старьевщик снова начинает копаться в грудах своего товара, но уже в других. Поднимает какую-то вещь, рассматривает ее и отбрасывает в сторону. Наконец вручает Томасу два вороха. – Это должно вам подойти.
Продавец индульгенций расплачивается, и они удаляются в улочку за рыночной площадью.
– Здесь можно переодеться, – говорит он, отделяя один ворох от другого. – И под ноги смотрите.
Они доходят до конца улочки, где стоит ужасающая вонь, и там разъединяются: Кэтрин сворачивает за один угол, Томас – за другой. Оба пытаются сообразить, как надевать эту новую одежду. Для Кэтрин вообще все вещи в диковинку. Она берет каждую по очереди, смотрит, что та собой представляет. Потом натягивает льняные брэ [38], следом – тканые штаны-чулки, которые на поясе подворачивает и подвязывает. После быстро снимает монашеское платье и сует голые руки в рукава камизы. Эта нательная сорочка – розового цвета, местами выцветшая, под мышками ворсистая, залоснившаяся от носки. Поверх Кэтрин надевает желтовато-коричневую рубашку, какие носят большинство мужчин, а затем куртку – зеленую, утепленную, но заношенную и пропахшую лошадьми. На ней спереди с одной стороны ряд круглых роговых пластинок (Кэтрин такие видит впервые), а на второй – обметанные прорези. Кэтрин в недоумении. Для чего это? Костюм топорщится на груди, в мужском платье ей не по себе. Всю жизнь она носила монашеские балахоны, а это новое облачение облегает ее тело в непривычных местах. Однако теперь, когда она избавилась от тяжелых юбок, движения ее менее стеснены, и Кэтрин рассчитывает, что в этой одежде ей будет тепло, если только она ноги не промочит.
С Томасом они снова сходятся на узкой улочке и пару мгновений рассматривают друг друга. Куртка у него синяя, штаны-чулки наполовину зеленые, наполовину красные. Куртка плотно облегает туловище: застегнута на пуговицы. Увидев это, Кэтрин наконец-то понимает, что это за костяные диски на ее собственной куртке, и принимается неловко вставлять их в петли.
  
– Мужская одежда, – произносит она.
– Так безопаснее, – кивает Томас. – Искать будут каноника и монахиню.
Она тоже кивает. Но как-то неуверенно. Томас искоса поглядывает на нее.