Битва за Родину (СИ)

Надеваю перчатки, быстро достаю веревку, спутываю руки и ноги бессознательного маньяка. Затыкаю ему рот комком из пионерской рубашки.
Затем бегу к двери и чуть приоткрываю её. Через несколько секунд в помещение вваливается Зорин.
— Всё чисто, клиент упакован, — отвечаю на его вопросительный взгляд.
Зорин проходит в коридор. Лязгает закрываемая дверь, с клацаньем поворачиваю ручку замка, загоняя железный «язычок» в паз. А в коридоре слышится мычание и звук ударов. Наставник с остервенением пинает урода, держа в руках пачку фотографий. Сливко мычит с ужасом, глядя на Зорина, старается закрыться руками и отползти.
Подхожу и заглядываю в развернутые «веером» фотографии. На них, отрезанная детская голова, повешенный в лесу ребенок, тело без руки и ног, лицо задушенного мальчика.
— Вот ведь сволочь, а, — хрипит Зорин, — я ещё сомневался. Думал, может ты ошибся, или преувеличил. А теперь вижу, наоборот, преуменьшил. Таких тварей надо уничтожать. Без суда и следствия.
Наставник с носка бьет Сливко по ребрам. Маньяк закатывает глаза, дергается и сворачивается клубочком.
— Хватит, Игорь Семенович, — останавливаю наставника, — У нас мало времени. Давайте приступать к делу.
Поворачиваюсь к Сливко. И широко улыбаюсь так, что кудрявая сволочь судорожно дрыгает и скребет по полу ногами, стремясь отползти от меня подальше.
— Любишь, значит, эксперименты над детишками проводить? Мучить и вешать подростков? Расчленять их? Теперь твоя очередь. Сейчас мы над тобой эксперимент проведем….
Через двадцать минут я, аккуратно выглянул из клуба. Никого нет. Только в отдалении спиной ко мне стоит какой-то мужик. Выскользнул из клуба, и с наслаждением вдохнул свежий воздух. В последние минуты чуть не сдох от вони. Этот урод перед смертью, умудрился нехило обосраться.
За мной тенью выскользнул Зорин. Через три минуты были уже далеко от клуба. И тут меня накрыло. Начал накапывать мелкий дождик, небольшой ветерок легкими прикосновениями гладил волосы, но я всё не мог проглотить большой ком, колом ставший у меня в горле. Перед глазами стояли фотографии повешенных детей с высунутыми языками, отрезанные конечности, подвешенные за ноги, распятые на прокрустовом ложе подростки, ботинки и туфли жертв, с отпиленными мысками. Дети, ещё толком не жившие, доверчивые и наивные. Какой же бездушной мразью надо быть, чтобы вытворять такое? И правильно мы сделали, что шлепнули это животное. Общество нужно защищать от подобных тварей.
— Леша, ты в порядке? — крепкая рука наставника ложится плечо.
— Да, — тихо отвечаю, с усилием, проглатывая ком.
— Тогда пошли быстро, нам тут задерживаться нельзя.
Через пять минут я уже сидел в «москвиче» Зорина, который мы поставили за пять дворов от «Чергида». А ещё через полчаса мы выехали из города. Машина бодро летела по вечерней трассе, энергично пожирая километры. Игорь Семенович был задумчив и молчалив, вглядываясь в исчезающую под колесами дорогу.
А я чувствовал себя опустошенным и усталым, как после трудной, но необходимой работы. Задумавшись, не заметил, как задремал. А потом провалился в глубокий сон без сновидений.
  
ЭПИЛОГ
 
13 ноября 1978 года. Петровск. Вечер
— Ты представляешь, эта дурочка Ильина так ничего и не поняла, — весело щебечет Света, прижимаясь к моему плечу, — Она почему-то решила, что комендант и Добрынина тебя покрывают. И напросилась на встречу с секретарем райкома комсомола — Морозовым.
— Знаю такого, — усмехаюсь я, — И что там дальше было?
— А дальше было весело. Толстая взяла с собой подхалимку Ингу Бойер и поперлась к Константину Дмитриевичу жаловаться. Начала у него в кабинете рассказывать, как ты развращал умы девчонок в общежитии западной музыкой, она попробовала это прекратить, а комсорг техникума, наоборот, её виноватой сделала, а растлителей молодежи отпустила. Так Морозов сразу при ней позвонил Добрыниной, а от неё коменданту, чтобы узнать, в чем дело. А потом положил трубку, и начал орать на Ильину. Лицо кровью налилось, глаза бешеные. Бойер рассказывала, что чуть не описалась от ужаса, когда секретарь райкома кричать начал.
 
Орал так, что с соседних этажей куча народу сбежалась. Обзывал толстую тупой дурой, необразованной деревенщиной и идиоткой, не знающей знаменитых во всем мире песен чилийских и итальянских коммунистов, которые известны любому сознательному комсомольцу, хоть немного интересующемуся историей и борьбой народов свои права. А она как комсорг должна была их вообще выучить наизусть.
Танька красная как рак стояла. И теперь комсомольская организация техникума будет рассматривать вопрос о политической незрелости, узости мышления и клевете Ильиной на сознательную молодежь. С должности комсорга группы её точно снимут. А могут ещё и с комсомола попереть.
— Жизнь всегда дураков учит. Так Ильиной и надо. Нужно было настоящей работой заниматься, а не студентам власть демонстрировать. Диктатор доморощенный, — улыбаюсь я, — за что боролась, на то и напоролась.
Светка тихонько хихикает, прижимаясь ко мне. Милые ямочки на чуть заалевших щечках, беленькие ровненькие зубки, непослушная каштановая челка, упрямо падающая на лобик, живые карие глазки с лукавыми искорками — чувство нежности мягкой пеленой обволакивает душу.
Не удерживаюсь и чмокаю девушку в розоватую щечку.
Света счастливо улыбается, шутливо грозит пальцем, придерживает меня, заставляя остановиться, разворачивает, и возвращает поцелуй. Её губки мягко касаются моих, обдавая теплым дыханием. Изнутри поднимается волна желания, туманя рассудок. Я обнимаю девушку, ощущая под руками молодое упругое тело, на секунду доверчиво прильнувшее ко мне. Затем шатенка чуть отстраняется. Мои губы решительно запечатываются маленькой ладошкой.
— Не здесь, Леша, — жарко шепчет шатенка мне на ушко, — Люди же на улице, неудобно.
— Хорошо, — с трудом отодвигаюсь от девушки и размыкаю руки.
Света опять берет меня под руку. Мы идем по блестящей от недавнего дождя улице. Желтый свет фонарей отражается на мостовой, заставляя её сиять золотом. Свежий ветерок игриво тычется в лицо, на мгновение прячется, а потом толкает в грудь с новой силой. Украдкой смотрю на циферблат «Командирских». Половина десятого вечера. Людей на улицах очень мало. Скоро начнется район студенческих общежитий, где проживает кареглазка.
Заходим в знакомую арку и здесь я, убедившись в отсутствии посторонних, прижимаю шатенку к стенке, и впиваюсь губами в пухлый алый ротик девушки. И Света мне отвечает, обвивая мою шею руками, неумело, но нежно и страстно.
В сумраке арки появляются две темные фигуры. Это заставляет меня насторожиться. Отстраняю девушку и разворачиваюсь к подходящим мужчинам. Два невысоких смуглых мужика с чуть раскосыми глазами. Один помоложе — лет 28-30-ти, другому далеко за 40.
«Узбеки или туркмены. Интересно, что они тут делают? Может к друзьям приехали?»
— Молодой человек, ради бога, извините за беспокойство, не подскажете, как пройти на улицу Ворошилова? Она вроде тут недалеко находится, — на чистом русском спрашивает молодой, приветливо улыбаясь.
— Очень просто, — напряжение чуть отпускает, но все равно держусь настороже, — проходите эту арку, идете вдоль дворов, затем у большого белого дома, поворачиваете направо, затем прямо, пока не выйдете на большую дорогу с проезжей частью. Там и будет улица Ворошилова.
— Парень, — аккуратно дергает меня за рукав пожилой дядька, стоящий слева — А скажи-ка мне….
Отвожу глаза от молодого, поворачиваюсь к старшему. И пропускаю зубодробительный удар в подбородок. Движение кулака настолько стремительно, что глаза фиксируют лишь взметнувшуюся размазанную в пространстве тень. В голове огненным всполохом взрывается яркая вспышка, отправляя меня в глубокий аут. Гаснущее сознание улавливает вскрик Светки, моментально сменившийся невнятным мычанием. Наступившая тьма окончательно накрывает меня, даря забвение.