Аналогичный мир - 4 (СИ)

— Айда, — радостно согласился Колюня.
Он помог Колюне пересесть в кресло и вывез его в коридор, а оттуда на веранду.
— Пахнет как, — засмеялся Колюня.
— Это сирень, доцветает уже.
Он аккуратно скатил кресло по пандусу и подвёз Колюню к кустам. Наклонил ветку, чтобы тяжёлая сизая гроздь коснулась лица Колюни.
— Чуешь?
— Ага, спасибо, Андрюша. А пятилучевые есть?
  
— Сейчас найду.
Эту примету он уже знал. Найти цветок с пятью лепестками и съесть. На счастье. Одну руку Колюне уже сделали, ложку теперь сам держит, шарики катает для реабилитации, но такую тонкую работу не сделает. Ага, вот она, а вот ещё, и ещё.
— Держи, Колюня.
— А себе?
— Я нашёл, — рассмеялся он в ответ. — А ты съел. Вот и поровну.
— Хитёр ты, — рассмеялся Колюня и, прижав к губам ладонь, втянул в рот, как вдохнул три цветка.
Пели птицы, и Колюня стал их называть ему. Даже удивительно, откуда их столько знает. И вот тут, когда они уже сами вовсю свистели по-птичьи — у Колюни здорово получается — их и окликнули.
— Ага, вот вы где!
Это был голос Жарикова, и он легко, не ожидая подвоха, обернулся.
— Иван Дормидонтович, мы здесь.
Рядом с Жариковым маленькая худенькая женщина, вся в чёрном, и её лицо кажется совсем белым, даже голубоватым.
— Здравствуй, Колюня, — весело сказал Жариков. — Как ты?
— Здравствуйте, доктор, — улыбнулся Колюня. — Я в порядке.
— Вот и отлично. Принимай гостей.
— Гостей? — удивленно переспросил Колюня, растерянно вертя забинтованной головой.
Подбородок, нос и часть щёк Колюне уже сделали, и бинты закрывали теперь только об и глаза, вернее, глазницы. Он помог Колюне сесть повыше и за плечи повернул лицом к женщине. У неё дрожали губы, из широко раскрытых глаз неудержимо текли слёзы, она молча протягивала к Колюне руки, не трогаясь с места.
— Кто? — спросил Колюня. — Кто пришёл? Точно, ко мне?
— Коля… — наконец выдохнула женщина. — Коленька…
И отчаянный крик Колюни:
— Маманя!
И от этого крика он сорвался, убежал…
…Андрей тряхнул головой и встал. Ему уже выходить.
В Ивине вышел он один. Пение птиц, шум листвы под лёгким ветерком, перекликающиеся голоса и детский смех… Андрей шёл по уже знакомой улице, здороваясь с многочисленными встречными. И пытаясь понять: чего он так психанул? Ведь видел уже такое. И не раз. А к Седому приехала жена. С сыном. И тоже плакали, и обнимались, и он был просто рад за них, за Седого…
…- А это Андрей, — Седой берёт его за руку, разворачивая лицом к сидящим у кровати женщине и парню, оба в военном без погон, но с нашивками за ранения и медалями. — Он меня с того света вытаскивал. Я жить не хотел, А Андрей упёрсяЮ живи, дескать, и ни в какую, — смеётся Седой.
И женщина с парнем обнимают его, целуют и благодарят…
…Ну вот. И за Колюню он рад, искренне, по правде. И… и не увезут Колюню прямо завтра. И послезавтра тоже. Колюне ещё лежать и лежать. Восстанавливаться. Так что… всё-таки тем, за кем никто не приехал, ещё хуже. У которых всё было и которые всё потеряли. Родня — это великое дело. А его родня — его крёстные, доктор ваня и тётя Паша. И Серафима Панкратьевна с Устиньей Капитоновной к нему как к родному…
И калитку он открывал если не успокоившись, то улыбаясь. Чего других в свои психи втягивать.
Как всегда, его встретили радостным известием, что обед готов, пусть моется и идёт есть.
— Спасибо, Серафима Панкратьевна, я быстро, — улыбнулся Андрей.
Когда бы он ни пришёл, обед готов. Ждут его, что ли?
За столом он улыбался, хвалил еду и вообще старался держаться как обычно, но Серафима Панкратьевна всё-таки что-то заметила.
— Случилось что, Андрюша?
Помедлив, он кивнул.
— К Колюне тать приехала, — и повторил услышанное от Колюни: — Маманя.
Про Колюню он им уже рассказывал, и ему дважды давали для Колюни баночки с домашним вареньем. Крыжовенным.
— Ну, и слава богу, — вздохнула Устинья Капитоновна.
А Серафима Панкратьевна смотрела молча и сочувственно. Андрей замялся, не зная, как объяснить, ведь он сам ещё не понял, что с ним, чем это его так задело.
— Каково это матери дитя своё роженое да таким увидеть, — покачала головой Устинья Капитоновна. — И малая боль детская матери ножом по сердцу. А такое… Не защитник он ей теперь и не кормилец.
Серафима Панкратьевна кивнула.
— Да уж, не знаешь, о чём бога молить, когда такое.
Андрей, недоумевающе раскрыв глаза, слушал их. Они жалели мать Колюни, но…
— Но он же живой! — вырвалось у него. — Разве не это главное?
Серафима Панкратьевна кивнула.
— Конечно, Андрюша, всё так. Ну, бог милостив, утрясётся всё да уложится.
— Да, — Андрей тряхнул головой и встал. — Спасибо большое, всё так вкусно было. Я к себе пойду.
— Конечно, Андрюша.
— Конечно, иди, отдыхай.
Взбежав к себе, Андрей быстро, будто за ним гнались, разделся, швыряя как попало одежду, и стал тянуться. Крутился на крохотном пятачке, исступлённо, выматывая себя, до треска в суставах, до судорог в напряжённых мышцах. Пока не почувствовал, что отпустило, что он уже весь мокрый, а из окна тянет прохладой, и ни боли, ни мыслей уже нет, только пустота и ломящая усталость во всём теле. А дверь-то он и не запер. Во… блин! Совсем крышу потерял.
Он запер дверь и пошёл в душ. Долго полоскался, смывая пот, меняя воду с кипятка на ледяную и обратно. Потом так же долго и основательно растирался полотенцем, разобрал вещи, разложил, повесил, переоделся уже в домашнее: никуда он сегодня не пойдёт, да и что за гулянка в будни. А скоро школа заработает, летние классы для взрослых. Июнь и июль учатся, потом сдают экзамены за начальную школу, август гуляют, а с сентября трёхгодичный курс уже на аттестат. А с аттестатом… хоть в университет. Так что… есть ему чем заняться. Руки-ноги — всё у него цело, глаза, слух — всё в норме, даже шрамов нигде нет, даже боли давно кончились, нет, он теперь знает, что и как можно сделать с человеком, так что… ему грех жаловаться.
Уже смеркалось. Андрей задёрнул штору и включил маленькую лампу на столе, взял книгу Рейтера. Ему ещё за сегодня надо осилить десять страниц. Он сам себе такую норму установил. Так, словари, тетрадка под рукой, всё, поехали.
* * *
Мерно отсуткивают колёса, подрагивает вагон. Вот он и дождался своего часа. Едет. За окном Россия, Родина, родная земля, земля отцов и дедов… а кровь молчит. Да трёп всё это пустой о крови, о голосе. Её. Где хорошо, там и родина, со всех её больших и малых букв, а кто хорош, тот и родня. В кармане сорок рублей с копейками, в рюкзаке две смены белья, мыло с мочалкой и дешёвым полотенцем, да коробка с помазком и бритвой. Да ещё что на самом надето. Всё, что нажил. А ведь не парень уже, в возрасте. Ну, так сам виноват, что не на ту карту поставил. «Пить меньше надо». Умники чёртовы. Так ведь и пил потому, что жизнь не задалась. А теперь-то… теперь хочешь, не хочешь, а на рюмку даже смотреть не моги. Обещали, что с первого же глотка в штопор уйдёшь и только в психушке остановишься. Потому как остановят. И уже без выхода. Могли, конечно, и наврать, у врачей работа такая — врать. Умирающему, что вот-вот выздоровеет, а здоровому, что вот-вот заболеет, главное — лечись, таблетки с микстурами покупай и деньги за всё плати. Всюду всё одинаково. Но вот проверять неохота, боязно. Так что… придётся терпеть. Теперь… теперь лишь бы до места добраться и ссуду получить, а там… там-то он уж развернётся. Всё ж деньги дадут большие, хоть и под отчёт и контроль, но с этим можно начинать. Первое время, конечно, по контракту, тьфу ты, по найму, а чего ж ещё, если язык наполовину забыл, до сих пор обед ленчем называет, и в одиночку ни своё хозяйство, ни своё дело не поднимешь. Ну, купит он ферму, опять сбился, нет, хутор, а потом? Нанимать? Это удовольствие он уже знает. Идти кому-то в долю? А к кому? Он же место себе, скажем прямо, наугад выбирал, лишь бы подальше. Чтоб никого из старых знакомцев не встретить. Ну, так и его там никто не знает. Никто и звать никак. А партнёр… это серьёзно. Так что найм. Кем удастся, за сколько получится, но чтоб время на себя, на своё дело оставалось.