Кобра

«У меня в душе есть место только для меня одного, – попытался он объяснить парню в белой шляпе. – Я никого не могу впустить сюда. Мне больше не будет больно. Никто больше не сделает мне больно. Когда я хладнокровно убил своего первого, я запер дверь на замок. Она заслуживает большего».
Население Пауковых Лугов превышала тысячу, только когда в разгар сезона лыжные курорты поблизости оказывались переполнены. Теперь же, в августе, под деревьями было жарко и пустынно, а на окнах домов, прятавшихся за большими лужайками, шторы были опущены.
Следуя указаниям Гонсалеса, они, не доезжая до центра городка, свернули налево и проехали полмили по неасфальтированной проселочной дороге. Когда Малчек вышел из машины, его поразила тишина. Ни вскриков детей, ни лая собак, ничего. Позади него открытый автомобиль глухо стукнулся передними шинами о сломанный угол бордюра, а вдалеке виднелись два пыльных следа за пикапом Ван Шаатена и грузовичком Дэвиса. Гарнер и Мартин, ехавшие впереди, уже сидели под сосной, рядом со своим мотоциклом. От его мотора дрожащей дымкой поднимался жар и растворялся где-то вверху среди тяжелых ветвей. Гарнер доложил, что он проверил задний двор дома – одна машина, без каких-либо опознавательных знаков. Вокруг никого.
– Жди здесь, пока не позову, – сказал Малчек Клер, наклоняясь к открытому окну. Она кивнула и он пошел к дому. Ему подумалось: что послужило причиной уединения этого ярко-желтого дома под соснами – деньги или чье-то чувство юмора? Дом был окружен довольно большим участком земли, поросшим сорняками, и шиповник накрепко обвил безвкусный орнамент крыши и стоек веранды. Когда-то отделка была красной, но, как и желтые стены, поблекла от времени и дождей. Камин не горел. Скрипучие ступеньки объявили о его прибытии лучше всякого звонка, а входная дверь распахнулась еще до того, как он добрался доверху. Высокая фигура уставилось на него из проема за сеточной дверью:
– Ты Малчек? – проскрежетал голос, хриплый от пережитых тяжелых времен.
– Хоскинс? – Малчек раскрыл свой кожаный бумажник с удостоверением и приколотым полицейским значком, протягивая его по направлению к двери. Здоровяк едва взглянул на него, гораздо более интересуясь приближающимися от автомобиля Терсоном и Гамбини. Его глаза, напоминающие пулевые отверстия, скользнули мимо их спокойных фигур на Ван Шаатена и Дэвиса, идущих от дороги, скосились на Гарнера и Мартина, сидящих под деревом, а потом на Клер в машине.
– Ты, что, всегда с прицепом путешествуешь?
– Случайное совпадение, – ответил Малчек. – Где арестованный?
– Тут он, у меня, – рука шерифа лениво сняла крючок и распахнула сеточную дверь, которая жалобно скрипнула пружиной.
Без фильтра ржавой сетки между ними, Хоскинс оказался большим мужчиной с красным лицом, редеющими седыми волосами и заплывающим жирком животом. Под его глазом чернел синяк и полоска лейкопластыря пересекала вздувшуюся щеку. Лейкопластырь покрывал лишь часть покрытой коростой царапины, которая тянулась сердитой линией от уха к носу.
– Я вижу, вы с ним не поладили, – заметил Малчек, проходя в длинный и темный коридор, ведущий к заднему выходу из дома. Вдоль правой стены крутая вестница вела наверх, чуть дальше находилась двойная дверь. Еще одна дверь была на противоположной стороне коридора.
– Он парень не слабак, это точно, – усмехнулся Хоскинс, отпуская дверь, которая захлопнулась перед носом Гамбини, только что поднявшегося на веранду. Терсон дотянулся мимо него, открыл ее снова, и они прислонились к косяку, заглядывая внутрь, их куртки распахнуты.
– И ты уверен, что это Эдисон? – продолжал Малчек, оглядывая узкий коридор, старый дощатый пол которого был покрыт пыльными ковриками. Ведущая на улицу дверь в конце коридора висела чуть приоткрытой на старых петлях, она почернела от времени. В доме не чувствовалось присутствия женщины. Это был дом одинокого мужчины, который скупился на каждую минуту, которую ему приходилось тратить, заботясь о себе. Дом, куда приходили, чтобы уйти, аккуратный скорее от постоянного отсутствия, чем от привычки. Совсем как собственная квартира Малчека.
 
Хоскинс насмешливо глянул на Майка.
– Он теперь не очень-то похож на твое фото. Но он был похож. И я снял с него отпечатки… он сказал, что они подошли.
– Кто сказал?
– Твой человек… как его, Гонсалес? Он сказал мне, что позвонил тебе и ты заберешь от меня эту сволочугу.
– И ты не возражаешь? – это было сказано только из приличия. Малчек знал, что мог забрать Эдисона и без разрешения Хоскинса, и позаботится о бумажках позже.
– Нет, черт бы его побрал, мне он не нужен! У меня есть свои дела, бизнес. С самого начала от него одни не приятности.
Он повернулся и начал взбираться по лестнице, неохотно переставляя ноги.
– Гонсалес сказал, она твоя племянница.
– Шерил Энн? Да уж. Никакого покоя с той самой минуты, как ее титьки показались. Задницей виляет не хуже своей матери. Но это ведь все равно не причина для того, что он сделал? Она ведь еще совсем р…ребенок.
– Конечно.
Малчек мог себе ее представить, они все сейчас развивались раньше времени.
Добравшись до верха, Хоскинс повернул налево, вошел в открытую дверь и остановился. Малчек, следовавший за ним, заглянул из коридора в комнату, забитую тяжелой мебелью. В центре стояла темная, дубовая двуспальная кровать на которой, занимая почти все пространство, лежал мужчина. Хоскинс был прав: он не очень-то был похож на Эдисона. Клер описала его как «привлекательного». Он, в самом деле, был хорошо сложен и высок. Но лицо представляло собой поле боя однодневной давности: фиолетового-зеленого цвета, коросты на не промытых царапинах, опухшие глаза, неестественно вывернутая к уху челюсть.
– Ты сломал ему челюсть? – негромко спросил Малчек.
– Он свалился с чертовой лестницы.
– Какой неуклюжий, – подыграл Майк.
Он подошел к кровати, пригляделся к форме черепа, ушей, стриженых волос, распухших рук, стянутых слишком тугими наручниками. Затем оттянул одно веко, но глаза уже закатились. Ободок радужной оболочки был серым.
– Приятно видеть, когда за арестованным так хорошо ухаживают. Ты, Хоскинс, просто гордость сил охраны правопорядка.
– Хочешь послушать, что тебе расскажет Шерил Энн?
– Нет, спасибо.
Майк поднял одну из рук в наручниках и перевернул ее ладонями вверх. На кончиках пальцев еще виднелись следы смазанных чернил и такие же отпечатки остались на простынях. В положении правой ноги было что-то неестественное.
– Экономишь на цепях для ног?
– Я уже сказал: он упал с чертовой лестницы.
Малчек обернулся и взглянул на шерифа, прислонившегося к резному дубовому бюро рядом с дверью.
– Тебе следовало сказать Гонсалесу, чтобы он прислал машину «скорой помощи». Я тебе, черт возьми, не доктор! – прорвался его гнев наружу.
Он еще мог понять, что Хоскинс был настолько разъярен, что расквасил арестованному лицо, но сломать ногу и оставить того лежать как кусок мяса – это было уж слишком.
– У тебя на рубашке полицейский знак, черт побери, а не разрешение на пытки, Хоскинс.
– Что ты говоришь? – Хоскинс с издевкой оглядел его. – Я расскажу Шерил Энн об этой профессиональной философии, когда она выйдет из госпиталя. Ей, наверняка, понравится.
– Она в госпитале? – Малчек был удивлен. Это тоже не сходилось с данными его картотеки.
– Я же сказал, что этот парень не слабак. Любит сильно нажимать, любит врезать. Порвал ей кое-что и снизу и сверху. Ты прав, Малчек. Он не свалился с лестницы, это я его скинул. Хочешь подать жалобу о состоянии арестованного? Валяй! Мне все равно, и так уже надоело таскать этот значок.
Малчек снова посмотрел на кровать и кивнул. Пятнадцать лет – и истекает кровью. Возможно, он и сам бы скинул его с лестницы. У него были подобные случаи, и он испытывал подобную ярость, но в большом городе вокруг слишком много глаз. Здесь же Хоскинс сам себе хозяин. Эдисон неудачно выбрал место, чтобы совершить ошибку.