1814 год: «Варвары Севера» имеют честь приветствовать французов

Прокламацию Сегюра, оглашенную перед шомонцами, упоминает, ссылаясь на Бошана, также генерал и французский историк Леон де Пьепап: император рассчитывал в сложившихся обстоятельствах на помощь жителей Верхней Марны и заверял, что он просит принести эти жертвы в последний раз. Л. Пьепап с генеральской прямотой при этом заметил: «К сожалению, эти прекрасные слова не добавили Э. Мортье ни одного солдата» [101]. Жолибуа со своей стороны так прокомментировал прокламацию Сегюра: в 1792 и 1793 гг. с народом говорили на языке свободы, в 1814 г. чрезвычайные комиссары не смогли забыть язык придворных: можно ли вообразить себе в подобной ситуации обращение более холодное, чем прокламация главного церемониймейстера императорского двора? «Господа» шомонцы, после того как повторная барабанная дробь ознаменовала окончание чтения прокламации, снова разбрелись ругать власти по улицам и кабачкам, еще более встревоженные и возмущенные, чем раньше: родина в опасности, нас призывают встать на ее защиту, но что мы можем сделать без оружия? Наступившая ночь заставила шомонцев разойтись по домам, дабы привести в порядок свои личные дела [102].
Подобные прокламации распространялись и в других регионах Франции. В начале января 1814 г. префект департамента Йонны обратился к жителям: «Враг вступил на нашу территорию, он угрожает завоеванием нашим провинциям. Император хочет обеспечить их защиту и безопасность <...> и создать отряды национальной гвардии.
<...> Речь идет о том, чтобы заставить врага согласиться на мир, а если он откажется, то остановить его продвижение, уберечь наши села и города от грабежей, защитить наших жен, детей, родных, сохранить честь и доброе имя французов, обеспечить, наконец, наше существование и нашу национальную независимость» [103].
В начале января сенатор Ж.-П. Виллеманзи, направленный в департамент Норд чрезвычайным комиссаром, выпустил прокламацию, призывающую оказать сопротивление вторжению иностранцев: «Французы! Враг решил нарушить наши границы и вторгнуться в наши пределы. Отныне требуется защищать не наши завоевания, а саму целостность и независимость нашей территории. Поспешите в достижении этих благородных целей примкнуть к нашим батальонам. Если же найдутся подлые бунтовщики, что будут пытаться вас сбить с толку, помешать слушаться голосу ваших магистратов, то остерегайтесь их вероломных советов. Эти чудовища (как только они могут называться французами?), которые думают только о преступлениях и наживе, вскоре станут убийцами вас, ваших жен и детей. Если таковые найдутся, не давайте им скрыться. Скорее доносите на них, чтобы немедленно предать карающему мечу правосудия» [104].
Назначенный императором командовать Ронской армией маршал П.-Ф.-Ш. Ожеро, заняв 21 января Лион, на следующий день обратился к горожанам с прокламацией, начинавшейся словами: «Враг, слабый в средствах и неуверенный в своих движениях, осмелился на протяжении нескольких дней угрожать вашему городу. Призванный защитить вас, я нашел вас безоружными; с той поры я не спал и не отдыхал, пока не смог собрать все для этого необходимое...» Далее маршал больше напирал на то, что лионцы, с одной стороны, должны быть оскорблены дерзостью врага, а с другой стороны, они должны помнить и о благодетельствах заботившегося о них императора: «Любовь к своему городу всегда была отличительной чертой вашего характера. К этому благородному мотиву добавляется еще честь французского имени, к которой вы так ревностно относитесь, а также благодарность, которую вы обязаны проявить к своему августейшему правителю <...>. Вы всегда были объектом его особой заботы» [105].
Естественно, особая роль в антирусской пропаганде отводилась Наполеоном прессе.
 
26 февраля император писал из Труа министру внутренних дел графу Ж.-П. Монталиве: «Я не могу быть более счастливым, чем я уже есть от того немногого, что было сделано для общественного духа. Оживить общественный дух можно не стихами, не одами, а фактами, простыми и правдивыми деталями. Это вещь для понимания достаточна простая. Я не хочу, чтобы парижские газеты обманывали общественность, достаточно только, чтобы они придали гласности факты о поведении врага. Нам нужно, чтобы города, которые были заняты врагом, послали своих представителей в Париж, чтобы они там сделали отчет об увиденном, о том, что происходило у них; нужно, чтобы при этом присутствовали писатели, которые обработали бы их рассказы. <...> Совокупность всех этих фактов вызовет ярость и негодование. Именно тогда каждый почувствует необходимость обороняться, если он не хочет увидеть свою жену и дочь изнасилованными, чтобы не быть избитым, ограбленным, чтобы не подвергнуть себя всяческим оскорблениям» [106].
В наполеоновских газетах широко распространялась информация, как слишком осторожно заметила М. Губина, «иногда преувеличенная», о злоупотреблениях союзников: «был составлен страшный портрет иностранных солдат <...>. Они были обвинены в изнасилованиях, грабежах, поджогах» [107]. Речь, видимо, все же должна идти не об «отдельных преувеличениях», а о деле, поставленном на поток.
Наполеоновская пропаганда четко обслуживала пропагандистский замысел императора и усердствовала в формировании негативного образа казака.
Например, используя дегуманизирующий дискурс, газета Journal de l'Empire еще в декабре 1813 г. писала, что «из человеческого у казака только руки и ноги» [108]. Демонизация здесь служит средством оправдания убийства еще до самого факта убийства. На казака надо охотиться не как на человека, а как на зверя.
Journal de l'Empire от 29 декабря писала: враг «ведет себя насколько только это возможно плохо». «Австрийцы ограничиваются тем, что пожирают все, что найдут съедобного, и ничего не платят. Казаки напиваются, а калмыки, башкиры и другие азиаты грабят и все разрушают, как это делали их предки гунны». Как-то несколько казаков забрались на одной из ферм в винный погреб, но двенадцатилетний подросток поднял тревогу, и крестьяне из соседних деревень, вооружившись пиками и старыми ружьями, сумели прогнать противника, что и свидетельствует о прекрасном состоянии общественного духа в регионе: «каждую семью этой провинции можно считать героической» [109].
В номере Journal de l’Empire от 8 января сообщается о разграблении г. Кольмара и, в частности, отмечается: «...нет больше сомнений, что эти варвары ведут войну с нашей нацией на уничтожение». В номере от 19 января читаем: «Да, поверим казакам; они пришли, чтобы принести нам богатство, науки и искусства; тем временем они разграбили Бург и Лаон-ле-Солнье; они изнасиловали женщин прямо на улице средь бела дня» [110]. На следующий день в газете публикуется письмо некоего собственника от 16 января о мучениях в Шалон-сюр-Марне (сегодня Шалон-сюр-Шампань). В номере от 26 января с весьма прозрачным намеком цитировался Карл Мартелл, призывавший накануне битвы при Пуатье остановить «варваров». Journal de l’Empire 30 января предупреждает французов, что союзникам верить нельзя: «Для них нет ничего святого, если вы не возьметесь за оружие, то вас ожидает самое ужасное рабство». 31 января описываются насилия, произошедшие тремя днями ранее над населением Сен-Дизье, а 19 февраля повествуется о разрушении Вошампа и насилиях казаков над женщиной 60 лет и над девочкой 12 лет.
Journal de l’Empire от 24 февраля 1814 г. сообщает новости из Шато-Тьери: враг вступил в город и начались грабежи, которые не прекращались всю ночь с 12 на 13 февраля... Какой-то офицер пришил священнику на сутану эполеты, а какого-то фармацевта, пытавшегося оказать сопротивление, так ударили прикладом, что он скончался. «Одна девочка была изнасилована четырьмя солдатами на глазах ее матери и затем брошена в канаву, где она осталась умирать». Многие жители, наслышанные о русских и прусских солдатах, предпочли провести эту ночь в поле [111].