Развод. Цена многодетного счастья (СИ)

Слышу шаги за спиной, а после оказываюсь в теплых объятиях Мирона.
— Опять задумалась? — он обнимает меня сзади, горячей ладонью поглаживая мой живот. Прижимается губами к виску, нежно, будто осторожно напоминает: «Я рядом».
— Немного, — улыбаюсь прикрывая глаза и просто наслаждаясь моментом.
На столе — следы завтрака: крошки от бутербродов, кружка Димы, который вечно недопивает чай. Он сейчас на тренировке — футбол стал его страстью, и хотя Мирон ворчит, что «мог бы выбрать что-то более интеллектуальное», я вижу, как он тайком проверяет спортивную сумку сына, чтобы тот ничего не забыл, и прячет улыбку, когда Дима приносит домой грамоты и медали.
  
Из комнаты доносится смех Маши и Яны — они спорят из-за какой-то туши, но через минуту уже щебечут, как неразлучные птахи, официально деля теперь одну комнату, как сёстры. Соня сидит за столом, качает ногой и ритмично стучит ложкой по тарелке — она стала заметно спокойнее, и даже этот звук стал частью нашего уюта.
Прошёл уже год с того дня, когда мы провели с Мироном нашу первую ночь на базе, и теперь я сижу на нашей кухне, в его квартире, куда мы переехали перед Новым годом.
Наша жизнь неидеальна, и в этом своё удовольствие. Вчера, например, мы ругались — я действительно забыла купить его любимый сыр, а он фыркнул: «Обо всех позаботилась и только обо мне забыла». Я швырнула в него полотенцем, он поймал на лету — и вдруг рассмеялся, хрипло, по-своему, так, что у меня ёкнуло внутри. А вечером, когда я мыла посуду, он подошёл сзади, обнял и просто стоял, прижавшись щекой к моему плечу, уткнувшись носом в шею. Ни слова. Но в этом молчании было больше нежности, чем в любых извинениях.
Мирон всё тот же — ворчливый, саркастичный, но очень заботливый. Он разбрасывает носки, я забываю выключать свет в ванной, мы спорим из-за пустяков. Но когда он, уставший после работы, валится на диван и тянет меня к себе, чтобы я просто лежала рядом, или когда я чувствую его тёплое дыхание на своей коже, я понимаю: это и есть счастье. Не гламурное, не приукрашенное, а наше — живое, тёплое, иногда колючее, но настоящее.
А ведь всего год назад я была другой — разведённой, с тремя детьми, с тоской, что жила во мне, как старая боль. Я тащила всё на себе и думала, что так и буду паровозом до конца, пока не сойду с рельс. Я боялась не стать снова любимой, полюбить, боялась, что меня не захотят — не молодую, не лёгкую, с этим моим багажом. Но Мирон ворвался в мою жизнь грубо, с ворчанием, но твёрдо, и взял меня за руку, не спрашивая, хочу ли я идти. И я пошла — сначала робко, дрожа, как тогда на базе, а потом всё смелее, потому что он смотрел на меня как на женщину, которую хочет, которой дорожит.
Теперь я знаю, что значит быть не просто матерью, а желанной женщиной, за мужчиной. Не на словах — Мирон вообще не из тех, кто будет пафосно лепить признания. Но зато в мелочах — он весь в этом. Как обнимает за талию, когда мы вместе идём, будто просто так, мимоходом, но я чувствую это. Как целует в шею на кухне, быстро, пока дети не видят. Как ночью хрипло шепчет: «Хочу тебя». И от этих слов мне до сих пор горячо. Я чувствую себя желанной, даже с моими растяжками, с усталостью в плечах и мелкими морщинками вокруг глаз. Не по остаточному принципу — не "мать моих детей", а "хочу именно тебя".
Мирон не скрывает, что любит меня. Это проявляется во всем, в его взглядах, в том, как он притягивает меня к себе, в этом его ворчливом «давай еще полежим», когда я пытаюсь встать с дивана.
А ещё — в том, как он иногда замолкает, глядя на меня. Как будто я что-то большее, чем он готов признать вслух. Как будто у него внутри — целая буря, а снаружи только хриплое: «Ну что ты там копаешься?»
И я понимаю: у меня над ним власть. Но не потому, что я какая-то особенная. А потому, что он сам отдал её мне.
Я не жалею, что изменила свою жизнь. Да, она непростая — Маша с Яной вчера постирали свои цветные вещи с белой рубашкой Мирона, Дима случайно разбил мячом нос своему сокоманднику, Соня кричала полночи, а Мирон бурчал, что «это не семья, а дурдом».
Но в этом дурдоме я живу — не выживаю, как раньше, а дышу, смеюсь, люблю. Я иду за мужчиной, который ворчит, но держит меня крепко, и я, с тремя детьми, снова любима, снова желанна, и это, чёрт возьми, стоит всего — всех страхов, всех сомнений, всей той тоски, что осталась где-то позади, как старая кожа, которую я сбросила.
Сергей всё ещё в жизни детей, и я этому рада — он старается, звонит им раз в неделю, забирает на выходные, когда может. Они ездят к нему, а после возвращаются с новыми вещами, которые Сергей покупает без спроса, сам. Соня хлопает в ладоши, когда он привозит её обратно, и я вижу, что он научился не раздражается, когда она стучит машинкой по столу у него дома.
Его мама уехала обратно в свой город, и Сергей теперь один хозяйничает в своей жизни. Он встретил женщину — Нину, свою ровесницу, одинокую, с короткой стрижкой и спокойным голосом. Я видела её пару раз, когда забирала Соню, — она кивнула мне, сдержанно, но без злобы, и я поняла, что она не из тех, кто лезет в чужое прошлое.
Они живут вместе в её небольшой квартире на окраине, а его комнату в коммуналке он сдаёт — говорит, «лишние копейки не помешают». Детей у них нет, и Сергей как-то обмолвился Диме, что они и не хотят: «У меня уже трое, их бы поднять, а Нина не рвётся в мамки». Я слышала это от Димы, и мне стало спокойно, что у него все хорошо.
Я больше не злюсь на него. Было время, когда его уход резал меня, как нож. Но теперь это прошло, как старая рана, что затянулась и только ноет в непогоду. Мы сохранили нормальные отношения — не дружба, но что-то вроде дальнего родства, где нет ни тепла, ни холода, просто уважение.
Я уважаю его как отца наших детей — он не пропал, не бросил, старается, хоть и по-своему, со своими косяками. Он звонит мне иногда, спрашивает, как Соня с её врачами, не нужно ли что купить Диме для тренировок, и я отвечаю спокойно, без комка в горле.
Больше ничего к нему не чувствую — ни любви, ни ненависти, только пустота, где когда-то было всё. И где-то в глубине я даже благодарна ему — если бы он не ушёл, не хлопнул той дверью, не оставил меня одну с этой тоской, я бы не встретила Мирона. Сергей подтолкнул меня к нему, сам того не зная, и я не жалею, что всё сложилось так.
Из мыслей меня выдергивает Мирон, разворачивает к себе. Его глаза тёмные, с этими морщинками в уголках, смотрят прямо, без насмешки, и я даже дышать забываю.
— Мира, хватит нам неофициально многодетными родителями быть, — говорит он хрипло, как будто он не шутит, хотя с него станется. — Сколько можно? Я, старый хромой гад, таскаю твоих детей по лесам, а ты варишь супы, как будто мы уже сто лет женаты. Пора это узаконить.
Я замираю и я смотрю на него, не понимая, что он имеет в виду. Многодетные родители? Узаконить? Моя голова кружится, как будто я снова та робкая женщина на базе, которая боялась его взгляда, боялась себя.
Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но слова застревают, и он, не давая мне опомниться, продолжает, щурясь, с этой его ухмылкой, которая прячет что-то глубже:
— Ты давно не надевала красивое платье. Мы не ходили в ресторан, не сидели вдвоём, как люди, а не как няньки этого дурдома. Решено — женимся. Я хочу, чтобы ты была моей не только тут, на этой кухне, но и официально, с кольцом, с платьем, со всем этим чёртовым пафосом, который ты заслуживаешь.
Я в замешательстве, сердце колотится, как будто мне снова двадцать. Он видит это, ухмыляется своей кривой ухмылкой, но глаза мягкие, и он добавляет, уже тише:
  
— Что, думала, я шучу? Я старый циник, но не дурак. Ты мне нужна — с твоими детьми, с твоим супом, с этой твоей привычкой всё тащить на себе. Хочу, чтобы ты была моей женой, а не просто сожительницей. Так что собирайся, идём за платьем, а потом в ресторан. И не спорь, а то на руках понесу.
Я молчу, смотрю на него, и в груди всё переворачивается — от страха, от радости, от этого его напора, который я так люблю. Я уже была замужем, но только на бумаге, а тут Мирон предлагает это, и я понимаю, что он хочет меня не просто рядом, а своей — официально, навсегда. Я в замешательстве, потому что это так на него не похоже. Но он прав — я давно не надевала платье, не чувствовала себя той, кого ведут куда-то, а не той, кто тащит. И я киваю, шепчу: