Развод. Цена многодетного счастья (СИ)

Я выдыхаю, медленно, и говорю:
— Ладно. Уговорил, черт тебя дери. Когда едем?
— В субботу, — отвечает он, и я слышу, как он ухмыляется, почти вижу эту его кривую ухмылку. — Утром заеду за вами.
— Хорошо, — киваю я, хотя он меня не видит, и пальцы разжимают шнур. — Спасибо, что позвонил.
— Спасибо, что не послала, — хмыкает он. — До субботы, Мира. Не передумай, а то Яна мне голову оторвёт.
  
Он кладёт трубку, а я сижу, глядя на телефон, в душе смешанные чувства. Маша вбегает на кухню, глаза блестят и кричит:
— Мам, ты серьёзно согласилась? Я знала, что Мирон Андреевич тебя уломает! Мы с Яной уже меню придумали. Будет два салата, бутерброды и шашлык из курицы, как ты любишь!
— Ты маленькая интриганка, — смеюсь я, кидая в неё полотенце, и она уворачивается, хихикая, как девчонка, которой удалось провернуть заговор.
Я смотрю на неё, на эту её радость, и думаю, что, может, этот пикник — не просто поездка, а шаг, маленький, но мой, в жизнь, где я не только выживаю, где я могу улыбаться, несмотря на эту тоску, что всё ещё шепчет мне: «Ты одна, ты всегда будешь одна. Да и кому ты нужна с тремя детьми?».
  
Глава 37
 
Суббота приходит неожиданно тёплой для поздней осени — солнце пробивается сквозь голые ветки, ветер лёгкий, пахнет опавшими листьями и сыростью земли, но не холодно, как будто природа дала нам последний подарок перед заморозками.
Я собираю рюкзак — тёплый свитер для Сони, её любимую жёлтую машинку, чтобы она не капризничала, бутылку воды, плед. Мирон звонит в восемь утра, голос хриплый, с привычной насмешкой:
— Мира, ты там уже не спишь? Выезжаем через полчаса, шевелись, а то Янка уже одетая в дверях стоит.
— Уже готова, — отвечаю я, и в груди шевельнётся что-то тёплое, несмотря на его колкость.
Мирон заезжает за нами на старом внедорожнике, багажник набит — сумки с едой, мангал, складные стулья, удочки выглядывают из-под кучи. Маша и Яна ныряют на третий ряд сидений, хихикая и подшучивая друг над другом, а Дима садится впереди, молча глядя в окно на жёлтые деревья. Я сажусь на средний ряд с Соней — она сжимает машинку, постукивает ею по колену, и я слежу, чтобы она не начала кричать от шума мотора. Мирон, бросив на меня быстрый взгляд, фыркает:
— Пристегнулась, пассажирка? Или мне ещё лекцию читать, как не улететь в кювет?
— Пристегнулась, — улыбаюсь я, и он заводит мотор.
Едем недолго — речка в часе пути, вода тёмная, отражает голые ветки, берег усыпан листьями, что хрустят под ногами, сосны вдали стоят тёмно-зелёные. Мирон всё берёт на себя — выгружает вещи, ставит мангал, раскладывает стулья, кидает плед на один из них и ворчит, глядя на меня:
— Садись, Мира, не стой столбом. Я тут не для красоты пыхчу.
Я сажусь и смотрю, как он возится у мангала — угли трещат, дым смешивается с запахом осени, а он, щурясь от солнца, нанизывает мясо на шампуры с ловкостью, которой я от него не ждала. Маша и Яна, как две неразлучные тени, бегают по берегу, собирают жёлтые листья, хохочут, когда Яна пинает кучу и они разлетаются, как конфетти и делают селфи.
Я вижу, как они действительно стали близки — не просто подруги, а почти сёстры, с этими их переглядываниями и шёпотом, как будто у них свой язык, и мне тепло от этого, как от солнца, что греет лицо в этот осенний день.
Мирон замечает Соню — она стоит рядом с мангалом, тянется к шампурам, постукивая машинкой по ноге, и он подхватывает её на руки с ворчанием:
— Эй, мелочь, угли горячие, хочешь без пальцев остаться? Пойдём лучше листья кидать.
Он уводит её к воде, подальше от шума, и показывает, как бросать листья в реку — она замирает, смотрит, как они плывут, и вдруг хлопает в ладоши, издавая высокий звук, который я знаю как её радость.
Мирон прекрасно знает, как с ней общаться — нет громких криков, только тихое: «Умница, кидай ещё», — и она повторяет, сосредоточенная, пока листья не тонут.
Я смотрю на них и улыбаюсь — впервые за долгое время не я слежу за ней, не я отвожу её от опасности. Мирон всё взял на себя — от продуктов до жарки шашлыков, которые пахнут дымом и специями. Он даже Диму замечает — тот стоит у воды, пинает камешки, и Мирон, прихрамывая, подходит к нему с удочкой.
— Ну что, футболист, рыбу ловить пробовал? — спрашивает он, кидая ему снасть. — Или только по траве бегать мастер?
— Не пробовал, — бурчит Дима, но берёт удочку, и Мирон, с лёгкой ухмылкой, показывает, как наживлять червяка, как забрасывать. Он не серьёзничает, поддевает:
— Если утопишь, нырять не полезу, сам вылавливай.
Дима увлекается — глаза загораются, когда поплавок дёргается, и он кричит:
— Тянет что-то!
Мирон хмыкает, хлопает его по плечу:
— Докажи, что не зря удочку взял, — и возвращается к мангалу, оставив его возиться с уловом.
Я сижу укрытая пледом, вдыхаю осенний воздух, прохладный, но мягкий, с запахом листьев и реки, и ловлю его взгляд — быстрый, чуть насмешливый, но с тенью чего-то тёплого, как будто он проверяет, не сбежала ли я обратно в свои мысли и заботы.
И тут до меня доходит: всю жизнь я была локомотивом — тащила семью, детей, Сергея, его лень, его уход, свои слёзы. Все эти годы я бежала без остановки — варила, стирала, убирала, бегала везде с детьми, стараясь максимально разгрузить Сергея, ведь он же работал, уставал. Не спала ночами с Соней, делала уроки с детьми, считала каждую копейку, а ведь муж даже не знал когда и сколько платить за квартиру. Он все переложил на мои плечи, оставив себе лишь работу. А после ушел к другой, устав…
Я никогда не умела расслабляться — каждый день был борьбой, каждый шаг — попыткой удержать всё от падения. А здесь, рядом с Мироном, я чувствую себя вагончиком — он тянет, а я просто еду, сижу, греюсь на этом осеннем солнце, слушаю смех детей, шорох листьев. Мне не надо бегать, как в попу ужаленной, нарезать овощи, следить, чтобы Соня не ушла к воде, чтобы Дима не молчал, чтобы Маша не хоть что-то съела.
Мирон ворчит, поддевает, но делает — режет картошку, раздаёт тарелки, наливает чай Соне, которая тянет его за рукав, говоря тем самым: «Ещё», — и он, не моргнув, доливает, бурча:
— Пей, пока не вылила.
— Ешь, Мира, — кидает он мне шампур, и я ловлю, смеясь, как девчонка, впервые за годы без этого комка в горле. — А то тощая, как осенний лист, ветром сдует.
— Спасибо, доктор, — отвечаю я, и он ухмыляется, щурясь на солнце. Я кусаю мясо — горячее, с дымком и просто наслаждаюсь моментом.
Маша и Яна подбегают, с красными от ветра щеками, хватают шашлыки прямо с шампуров, хохочут.
Дима тянет удочку, хмурится, но я вижу, как он улыбается, вытаскивая мелкую рыбёшку, и показывает её мне с гордостью.
Соня сидит рядом, стучит машинкой по моему колену, но не кричит, не прячется, и я глажу её по голове, пока она ест картошку пальцами. И как-то так хорошо от этого…
Мирон садится рядом, отряхивая руки, и бросает ещё один взгляд — чуть дольше, с той же искрой, которую я не могу не заметить. Он говорит, кивая на детей:
— Видишь, не утонули, не сгорели. Может, зря не соглашалась сразу ехать?
— Может, — отвечаю я тихо, и в груди что-то щёлкает, как замок, который открыли впервые за годы.
Здесь, с ним, с ними мне нравится это состояние, лёгкое, как река передо мной, как солнце, что греет кожу. Впервые с момента, как я вышла замуж, я не локомотив, а вагончик, и это, чёрт возьми, так странно и так хорошо.
Мы возвращаемся в город, когда солнце уже садится, окрашивая голые ветки в оранжевый. В машине пахнет листьями и дымом от мангала, Соня посапывает у меня на коленях, сжимая свою машинку.
  
Подъезжаем к дому, и я, сама не знаю почему, говорю, глядя на него:
— Мирон, может, зайдёте на чай? У меня пирог есть, с капустой, вчера пекла. Дети снова проголодались, наверное.
Он поворачивает голову, ухмыляется, щурясь, как будто ждал этого:
— Пирог, говоришь? Ну, раз с капустой, то грех отказываться. Я столько дней мечтал о твоём кулинарном шедевре, а ты молчала.