Развод. Цена многодетного счастья (СИ)

Дорога до аэропорта тянется бесконечно. Соня сзади молчит, и я благодарен ей за это — её тишина даёт мне хоть немного пространства, чтобы дышать. Мысли жужжат, колют, как те пчёлы. Я хотел быть хорошим отцом, мужем, человеком. Хотел, чтобы мои дети никогда не чувствовали себя так, как я на том вокзале. А вместо этого я стал тем, кто их бросил.
Но вот уже виднеются стеклянные двери терминала. Я паркуюсь, бросаю взгляд на Соню — она всё так же тихо сидит сзади, смотрит в окно, пальцы теребят рукав. Мама всегда была для меня как буря — яркая, громкая, с острым языком, который режет без пощады. И при этом она любила Миру и детей так, как я, наверное, никогда не умел.
  
Сколько раз она звала нас в гости, в свой маленький городок с яблонями во дворе? «Приезжайте, Серёжа, воздух свежий, дети побегают, Мира отдохнёт», — говорила она по телефону, а я каждый раз находил отговорки. То работа, то ремонт, то ещё какая-то ерунда. Она настаивала, присылала посылки с вареньем, игрушками и подарками, а я всё равно держал дистанцию.
Когда она приезжала к нам, я ссылался на дела: «Мам, прости, завал на работе, увидимся позже». Видел, как её глаза тускнели, как она сжимала губы, но ничего не говорил. Чувствовал, что она обижается, но ничего с собой поделать не мог. Это было сильнее меня — какая-то стена, которую я сам построил.
Я мог бы уйти к ней, когда всё рухнуло с Мирой. У неё квартира в нашем городе, старая двушка, но она её сдаёт квартирантам. Мог бы попроситься пожить там, но не хотел. Не хотел быть обузой, не хотел, чтобы она смотрела на меня и видела, какой я стал — неудачник.
Выходим из машины, Соня цепляется за мою руку, и я вижу маму у выхода. Невысокая, крепкая, с короткими темными волосами и ярким шарфом на шее. Она замечает нас, и её лицо мгновенно расцветает. Глаза загораются, морщины вокруг рта превращаются в улыбку, и она почти бежит навстречу, раскинув руки.
— Сонечка! — голос её звонкий, тёплый, как колокольчик. — Ну ты посмотри, какая красавица выросла!
Соня замирает, смотрит куда-то в сторону, а Нина уже роется в своей сумке, достаёт конфету в блестящей обёртке — такие же она присылала Маше и Диме, когда они были маленькими. Протягивает её Соне, не замечая, как та отводит взгляд и не берёт угощение. Я чувствую, как неловкость сжимает горло, и кашляю, пытаясь объяснить.
— Мам, у Сони… ну, проблемы с коммуникацией, — мямлю я, глядя в пол. — Она не всегда смотрит в глаза, и… ну, конфету не возьмёт, наверное.
Мама резко поворачивается ко мне, прищуривается, и её взгляд становится острым, как нож.
— Это у тебя, Серёжа, проблемы с коммуникацией, — отрезает она саркастично, и я прямо чувствую, как её слова бьют по моему самолюбию. — Девочка в порядке, а ты вечно ищешь, где бы себе яму выкопать. Давай, не стой столбом, помоги с сумкой.
Она суёт конфету обратно в сумку, наклоняется к Соне и тихо, мягко говорит:
— Ничего, солнышко, захочешь — потом возьмёшь. А хочешь, я тебе сказку расскажу по дороге?
Соня не отвечает, но чуть наклоняет голову, и я вижу, как мама улыбается — не мне, а ей. Мы идём к машине, я тащу её чемодан, а она садится на заднее сиденье рядом с Соней, сразу начиная что-то рассказывать про зайца и лису. Соня слушает, не шевелясь, но её пальцы перестают теребить рукав, и я понимаю — мама уже нашла с ней общий язык. Как всегда. Она такая — врывается в жизнь, как вихрь, и всё вокруг неё оживает.
Едем к ней домой, и мама между делом бросает:
— Квартиранты мои съехали, представляешь? Думала, на пару дней заскочу, а теперь решила — побуду недельки три. Хочу с внуками повидаться, с Мирой поговорить. Столько времени прошло, а ты, Серёжа, всё прячешься, как мышь от кота.
Я напрягаюсь, пальцы сжимают руль сильнее. Три недели? С Мирой? С детьми? Это значит, она всё узнает — про развод, про Марину, про то, как я облажался.
Я молча киваю, а внутри всё холодеет. Мама всегда была за Миру, всегда её хвалила: «Какая она у тебя умница, Серёж, держись за неё». А я не удержал. И теперь она будет смотреть на меня с этим её взглядом — смесью укора и жалости, от которого хочется провалиться сквозь землю.
Но тут в голове вспыхивает идея. Психолог. У меня же запись через час, а Соня… Я бросаю взгляд в зеркало — мама гладит Соню по голове, та не отстраняется. Может, это шанс? Кашляю, поворачиваюсь к ней на светофоре.
— Мам, послушай, — начинаю я, стараясь звучать небрежно. — У меня тут дела по работе, надо отъехать ненадолго. Посидишь с Соней пару часов?
Она прищуривается, смотрит на меня так, будто видит насквозь.
— Дела, значит? — тянет она с лёгкой насмешкой. — Ну ладно, герой труда, езжай по своим «делам». А мы с Сонечкой тут пироги печь будем. Правда, солнышко?
Соня не отвечает, но мама уже улыбается, довольная собой. Я киваю, благодарю её, а внутри всё крутится. Она любит моих детей, любит Миру, а я всё время держал её на расстоянии…
Высаживаю их у подъезда, мама тащит Соню за руку, обещает ей горячий чай с мёдом. Я смотрю им вслед и шепчу:
— Спасибо, мам.
Но она уже не слышит. А я трогаюсь к психологу.
Я сижу в этом тесном кабинете, напротив Натальи Андреевны. Её взгляд острый, как лезвие, очки чуть сползли на нос, а пальцы постукивают по ручке — будто выбивают ритм моих нервов. На столе блокнот, чашка с остывшим чаем, на полке книги с мудрёными названиями. Я чувствую себя голым под её взглядом, хотя пришёл сюда сам. Хотелось бы встать и уйти, но ноги словно приросли к стулу. Она молчит, ждёт, пока я начну. Тишина давит, и я наконец выдавливаю:
— Я не знаю, с чего начать. У меня всё развалилось. Семья, дети, жена… которая скоро станет бывшей. И я не знаю, как это починить.
Она кивает, делает пометку в блокноте и смотрит на меня, чуть прищурившись.
— Расскажите, что развалилось, Сергей. И почему вы думаете, что это можно починить.
Слова лезут из меня, как камни из мешка — тяжело, беспорядочно. Про Миру, как я ушёл к Марине, как бросил её с детьми. Про Машу, которая ненавидит меня, Диму, который молчит, Соню, которая тянется, а я не знаю, как её обнять. Про маму, которая приехала, а я только напрягаюсь, потому что стыдно. Я говорю, запинаясь, голос дрожит, но остановиться не могу. Когда замолкаю, психолог откладывает ручку и смотрит так, что хочется съёжиться.
— Вы много сказали, Сергей, но давайте разберём по порядку, — говорит она, и её голос режет, как скальпель, но без злобы. — Вы ушли из семьи. Почему?
Я открываю рот, но слова застревают. Почему? Чувствую, как лицо горит, и бормочу:
— Не знаю… Мира всегда вела себя так, будто ей все по плечу, но я как будто задыхался. Дети, проблемы, Сонин диагноз — всё навалилось. А с Мариной было проще, никаких обязательств. Я сбежал, наверное.
— Сбежали, — повторяет она спокойно. — А теперь вернулись. Зачем?
— Потому что понял, что натворил, — выдавливаю я, сжимая кулаки. — Я их потерял. Мира меня не простит, дети… Маша кричит, что я предатель, Дима не смотрит на меня. Я хочу их вернуть, но не знаю как.
Она делает ещё одну пометку и спрашивает:
— Вы говорите «вернуть», как будто они вещь, которую можно забрать. Но это люди, Сергей. У них свои чувства, своя боль. Вы предали их доверие, и теперь ждёте, что они сами к вам побегут, потому что вы раскаялись. Почему вы думаете, что вас должны простить?
Её слова — как удар. Я стискиваю зубы, внутри всё кипит, и я огрызаюсь:
— Я их люблю! Я хочу быть с семьёй, хочу, чтобы они меня простили! Это что, неправильно? Я же не просто так вернулся, я осознал, что был идиотом. Я хочу всё исправить, потому что они — моя жизнь!
  
Наталья Андреевна смотрит на меня, не мигая, и я чувствую, как мой голос тонет в её спокойствии. Она наклоняется чуть ближе, голос становится ниже, но твёрже:
— Любите, говорите. А что это значит для вас, Сергей? Вы ушли, потому что вам было тяжело, а вернулись, потому что вам плохо одному. Это любовь к ним или к себе? Вы хотите прощения, чтобы снять с себя вину, чтобы чувствовать себя лучше. А что вы готовы дать им? Не взять, а дать?