Развод. Цена многодетного счастья (СИ)

Он равнодушно кивает и возвращается к своим бумагам, оставляя меня наедине с неприятным осознанием собственных ошибок.
Сажаю Соню в машину, пристёгиваю её ремнём, краем глаза замечая, как она тихо бормочет что-то своё, словно разговаривает сама с собой. Сердце ещё не успокоилось после инцидента в реабилитационном центре, и по дороге к школе внутри меня крутится мучительная мысль, что с Соней мне в каком-то смысле проще, чем с Машей и Димой. Она особенная, но в этой особенности есть своя честность и простота. С ней я могу найти общий язык, если научусь быть терпеливым и внимательным. А вот с Машей и Димой всё сложнее.
  
Особенно с Машей. Я буквально физически ощущаю, как она ненавидит меня за всё то, что я сотворил.
Снова чувствую нервозность, сердце начинает колотиться чаще, а в голове мелькают тревожные мысли, одна за другой: как встретят меня дети, захотят ли вообще садиться в мою машину?
Когда подъезжаю к школе, они уже ждут, стоя у крыльца. Дима хмуро пинает какую-то палку, будто она ему лично насолила, Маша пялится в телефон, всем видом показывая, что я для неё пустое место. Садятся молча, и в машине сразу становится холоднее.
Выруливаю на дорогу и сижу, как дурак, минут пять, подбирая слова. В горле ком, потому что я знаю: одно неверное слово — и Маша взорвётся, а Дима просто замкнется еще больше. Наконец выдавливаю:
— Ну как дела в школе? — спрашиваю, стараясь звучать спокойно, но сам чувствую, насколько неестественно звучит мой голос.
— А тебе какая разница? — резко бросает Маша, не поднимая глаз от экрана. — Решил поиграть в заботливого папочку после того, как бросил нас?
Это как удар под дых. Я стискиваю зубы, чтобы не рявкнуть в ответ, хотя внутри всё кипит. Держу себя в руках, потому что знаю — сорвусь, и всё, конец.
— Маш, я правда пытаюсь наладить всё. Я знаю, что был неправ, но я хочу снова вернуться в вашу жизнь. Сделаю всё, чтобы вы мне снова поверили.
— Ты уже облажался, — отвечает она, наконец отрываясь от экрана и смотрит на меня с таким презрением и злостью, что я невольно сжимаю руль крепче. — Дима молчит, потому что боится тебя обидеть. А мне уже всё равно, я скажу. Ты выбрал другую тётку, про нас даже не вспомнил, пап. А теперь вдруг вернулся? Что, Марина оказалась не такой классной, как ты думал?
Дима рядом молчит, смотрит в окно и делает вид, что его здесь нет, но я вижу, как напрягаются его плечи, и понимаю, что Маша говорит то, что чувствует и он.
— Я был неправ, признаю, — медленно произношу, пытаясь удержать контроль над собой и не сорваться. — Но я здесь и пытаюсь исправить всё, что натворил.
— Исправить? — Маша фыркает, её голос дрожит от сарказма и ярости. — Что ты исправишь, пап? К маме вернёшься, и всё зашибись будет, как в сказке? Ты опоздал, понял? Ты нас кинул. Дима из-за тебя сбежал, ты хоть понимаешь, что натворил? Ничего уже не будет, как раньше.
Она отворачивается, снова утыкается в телефон, и я чувствую, как меня накрывает — не злость, а что-то хуже, какая-то чёрная тоска. Они меня не простят, не сейчас, и, может, никогда. Я это заслужил, но от этого не легче. Дима молчит, даже не шевелится, и я понимаю, что он просто не хочет смотреть мне в глаза, чтобы я не увидел, как ему хреново.
До дома едем в гробовой тишине. Останавливаюсь, они вылезают из машины, не сказав ни слова, даже не глянув в мою сторону, и уходят, хлопнув дверью подъезда.
Я сижу в машине, сжимаю руль так, что пальцы белеют, и чувствую себя полным дерьмом. Будто проиграл самую важную битву в жизни. В башке крутится: «Ты сам это сделал, сам их потерял», и от этого хочется башкой о стекло долбиться.
Но я не сдамся. Не могу. Потому что у меня просто нет на это права.
  
Глава 27
 
Мира
После ухода Сергея в квартире повисла странная, почти осязаемая тишина. Я лежу в кровати, уставившись в потолок, и не могу избавиться от тревоги, которая глухо давит на грудь. Да, я наконец-то поспала нормально, без необходимости вставать каждые полчаса и решать бесконечные детские конфликты, но легче от этого не стало. Наоборот, стало только тяжелее, словно отдых дал возможность отчётливее осознать, в какой беспомощности и страхе я жила всё последнее время.
Медленно сажусь, натягивая на плечи мягкий свитер, и думаю о Сергее. Почему он так внезапно изменился? Почему вдруг решил вспомнить, что у него есть дети и ответственность?
Во мне рождается неприятное подозрение, что вся эта демонстративная забота — не что иное, как очередная его попытка удобно устроиться в нашей жизни. «Слиться с местностью», аккуратно вернуться в привычный для него уклад, не встретив сопротивления.
Но на этот раз я больше не собираюсь поддаваться. Хватит. Доверие, однажды сломанное, невозможно восстановить парой красивых жестов и громких обещаний.
Я не пущу его обратно. Не дам снова разбить мне сердце, не позволю снова стать той слабой Мирой, которая жила ради него, растворялась в его «завтра будет лучше». Нет, я выстояла одна, с тремя детьми, с ночными сменами, с матерью, которая вечно лезет со своими ядовитыми советами. Я не для того выгребала из этого дерьма, чтобы он пришёл и сделал вид, что ничего не было.
Дети — другое дело. Маша ненавидит его, Дима молчит, но я вижу, как он напрягается, когда Сергей рядом. Соня… она тянется к нему, и это единственное, что колет меня изнутри. Но даже ради неё я не стану притворяться, что всё можно склеить. Он может быть отцом, если хочет, но не мужем. Не для меня. Я слишком долго была одна, чтобы снова рисковать собой. Пусть доказывает детям, что он не пустое место, а я останусь в стороне. Моё сердце больше не его территория.
Встаю с кровати и подхожу к зеркалу. Из отражения на меня смотрит усталая женщина с потухшим взглядом и глубокими кругами под глазами. Сергей помог мне сегодня, это правда, но сможет ли он действительно измениться? И самое главное — нужна ли мне такая перемена, если моё сердце всё ещё помнит, каково это, быть преданной?
Я глубоко вдыхаю, собирая волосы в пучок, и решаю, что больше не позволю себе быть слабой и наивной. Больше никаких иллюзий. Дети заслуживают видеть сильную мать, а не ту, кто снова готова поверить в красивые слова мужчины, который однажды уже всё разрушил. Напрасно он думает, если один раз повёл себя как отец, то всё будет забыто? Мои пальцы дрожат, пока я завязываю волосы резинкой, но внутри нарастает новая, почти отчаянная решимость.
День проходит в странном, почти сюрреалистичном спокойствии. Я настолько отвыкла отдыхать, что поначалу даже не знаю, что с этим делать. Брожу по квартире, заглядываю в детские комнаты, привычно вытираю пыль с полок, хотя это уже сделал Сергей, а потом, поймав себя на бесполезности этих действий, решаю наконец-то заняться собой.
Наполняю ванну горячей водой, добавляю ароматическую соль, которую купила месяца два назад, но так и не воспользовалась. Опускаюсь в воду, закрываю глаза и на мгновение позволяю себе полностью расслабиться. Напряжение в мышцах медленно отступает, оставляя место непривычной лёгкости. Я даже улыбаюсь, почти забытым ощущением комфорта и спокойствия.
После ванны принимаюсь за дела, которые откладывала неделями. Перебираю шкафы, сортирую вещи, выкидываю старые счета, списки продуктов, записки, которые больше ничего не значат. Готовлю обед, нарезая овощи медленно и спокойно, не спеша, как будто у меня впереди целая вечность. Это странно, но приятно.
Однако моё спокойствие разрушается, когда после обеда громко хлопает дверь, и в прихожей появляются Маша и Дима. Лица у обоих хмурые, глаза усталые, и я сразу понимаю, что сегодня явно не их день.
  
— Как дела в школе? — осторожно спрашиваю я, наблюдая, как они почти синхронно стягивают куртки и сбрасывают рюкзаки.
В ответ — глухая, напряжённая тишина. Дима даже не смотрит в мою сторону, проходит мимо с опущенной головой, а Маша хмуро фыркает, демонстративно отворачиваясь.
— Маш, я спросила, как дела, — повторяю чуть громче, пытаясь поймать её взгляд.