Развод. Цена многодетного счастья (СИ)

Я стискиваю зубы так сильно, что челюсть болит. Она не понимает, не чувствует. Она не мать моих детей. И никогда ею не будет.
Разворачиваюсь и бросаюсь к проходной, чуть ли не сбивая людей на своём пути. Мой голос дрожит, когда я требую записи с камер. Пока охранник возится с компьютером, загружая видео, я стою, не дыша, чувствуя, как пот стекает по вискам.
И вот он. Вот Дима. На экране мелькает его фигура — худенькая, немного сутулая, как будто он пытается спрятаться от всего мира. Он быстро идёт к раздевалке, заходит внутрь, а через несколько минут выходит уже в своей одежде, с рюкзаком на плече. Его лицо каменное, губы сжаты в тонкую линию, глаза опущены вниз. Он даже не оглядывается. Просто выходит через главный вход и растворяется где-то за пределами камеры.
  
— Когда это было? — мой голос звучит глухо, как из-под воды.
— Примерно час назад, — отвечает охранник, и я чувствую, как время ускользает из-под пальцев.
Чёрт.
Я бросаюсь к машине, ноги подкашиваются, сердце колотится так, будто вот-вот выскочит из груди. Я прыгаю за руль, с такой силой захлопывая дверь, что стекло дрожит. Марина вдруг открывает пассажирскую дверь и садится рядом, а Никита молча забирается на заднее сиденье рядом с Машей. Я оборачиваюсь к ним, глаза горят от недоумения и ярости.
— А вы куда?
— Мы с тобой, — спокойно отвечает Марина, поправляя волосы. — Не остаёмся же мы тут одни.
Я на секунду закрываю глаза, чувствуя, как внутри всё клокочет. У меня нет времени спорить. Я просто завожу двигатель и выжимаю газ, шины визжат, машина рвётся вперёд.
Пока мы едем, Марина не замолкает ни на секунду. Её голос, резкий и раздражённый, звучит как гвозди, царапающие стекло.
— Я вот не понимаю, почему ты такой напряжённый. Уверена, он уже дома у своей мамы, а она специально телефон отключила, чтобы тебе нервы помотать. Или, может, она на свиданке с кем-то и, чтобы ей не мешали, просто выключает его…
Сзади Маша внезапно вскакивает, её глаза дико сверкают, лицо багровеет от гнева.
— Ты ТУПАЯ или ПРИТВОРЯЕШЬСЯ?! — кричит она, её голос дрожит от ярости и боли.
— Маша! — рявкаю я, но это бесполезно.
— Ты вообще слышишь себя?! Ты маму нашу не трогай! Вообще! Влезла своими грязными лапами в нашу семью и гадить пытаешься! — Маша почти задыхается от эмоций, её кулаки сжимаются, как будто она готова броситься на Марину.
— Ой, да что ты знаешь?! — Марина усмехается, её тон полон презрения. — Ты вообще кто, мелкая? Ты себя-то видила? Вся в мамашу, только ныть умеешь!
— Ах ты старая… — Маша задыхается от ярости, но я больше не могу это слушать.
Я с такой силой бью ладонью по рулю, что руль гудит, а пальцы ноют от боли.
— Да ЗАТКНИТЕСЬ ВЫ ВСЕ! — ору я, мой голос разрывает воздух, как взрыв.
Тишина накрывает салон, тяжёлая, липкая, нарушаемая лишь гулом двигателя да равномерным шумом дождя, который барабанит по стеклу. Маша отворачивается к окну, её плечи вздрагивают, она явно пытается сдержать слёзы. Марина обиженно скрещивает руки и смотрит в зеркало, её губы кривятся в недовольной гримасе. Никита хмурится, глядя в пол, как будто ему всё это давно надоело.
Я сильнее вдавливаю педаль газа, машина рвётся вперёд, разрезая мокрый асфальт. В голове бьётся одна мысль — скорее. Мне нужно найти сына. А уж потом я разберусь с этой идиоткой Мариной и всеми остальными. Но сейчас главное — Дима.
Гнев кипит внутри, горячий, разъедающий, сжигающий последние остатки здравого смысла. Он бурлит в венах, как расплавленная лава, обжигая каждый нерв, каждую клетку моего тела. Это не просто злость — это яростный пожар, который пожирает меня изнутри, оставляя лишь пепел там, где раньше были мысли, чувства, надежда. Я уже не могу думать, не могу рассуждать — мир вокруг сужается до красной пелены перед глазами, и в этой пелене только одна цель: найти Диму.
Я подлетаю к подъезду Миры на полной скорости, машина едва успевает остановиться, шины визжат по мокрому асфальту, оставляя за собой чёрные полосы. Дождь хлещет по лобовому стеклу, барабанит по крыше, но я не слышу ничего, кроме собственного пульса, стучащего в висках. Я готов ворваться внутрь, взломать дверь, разбудить весь дом, вытащить её из постели и заставить ответить, где наш сын. Мой кулак уже сжат, готовый бить по звонку, по двери, по чему угодно, лишь бы выплеснуть этот удушающий страх и ярость. Но вдруг в темноте дождя появляется свет фар.
Чёрная иномарка, дорогая, блестящая, медленно подруливает к тротуару. Её глянцевый корпус отражает тусклые фонари, а фары выхватывают мокрый асфальт, превращая его в зеркало. Я щурюсь, пытаясь разглядеть, кто внутри, но в голове уже звенит тревожный сигнал. Что-то не так. Очень не так.
И тут я вижу её. Миру. Она сидит на пассажирском сиденье, её лицо мягко освещено светом приборной панели. А рядом с ней… какой-то мужик. Высокий, с резкими чертами лица, в тёмной куртке, с лёгкой ухмылкой на губах. Но это не его лицо меня добивает. А её улыбка. Она улыбается ему так, как будто весь мир вокруг неё сияет. Я не помню, когда в последний раз видел, чтобы Мира так улыбалась. Может, никогда. Её глаза блестят, губы чуть приоткрыты в каком-то лёгком смехе, и в этот момент что-то во мне ломается с оглушительным треском.
Кровь ударяет в голову с такой силой, что я едва держусь на ногах. Пальцы сжимаются в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони, оставляя горячие полосы боли. Кто этот хмырь? Как давно они вместе? Неужели она так быстро нашла себе кого-то?
Пока я разрываюсь между страхом за нашего сына и бешенством от собственного бессилия, пока я буквально схожу с ума от неизвестности, она сидит в машине с этим типом и лыбится ему, как будто у неё всё прекрасно, как будто наш сын не пропал, как будто весь мой мир не рушится прямо сейчас?
Гнев вырывается наружу с такой силой, что мне плевать на дождь, плевать на людей вокруг, плевать на всё. Я бросаюсь к машине, не чувствуя, как холодные капли хлещут по лицу, как ботинки скользят по лужам. Я не знаю, что кричу, но слова вылетают из меня, как пули, резкие, злые, полные боли. Мира оборачивается, её улыбка гаснет, глаза расширяются от удивления, а потом… потом она что-то говорит этому мужику, и он кивает. Машина медленно трогается с места, фары мелькают передо мной, и я просто стою, мокрый до нитки, с горящими щеками и пустотой в груди, смотрю, как они уезжают.
Сын сбежал. Маша меня презирает, я видел это в её глазах — чистую, жгучую ненависть, смешанную с болью. Соня прячется даже от моего взгляда, как будто боится, что я сорвусь на неё. А Мира… Она по-настоящему уходит. Не просто из моей жизни, а из всего, что нас связывало. И я ничего не могу с этим поделать.
Тяжело выдыхаю, пар вырывается изо рта, смешиваясь с холодным воздухом, и разворачиваюсь, ощущая, как внутри всё дрожит от напряжения. И тут же натыкаюсь взглядом на Марину. Она стоит под козырьком подъезда, сложив руки на груди, её пальто чуть намокло, но она выглядит так, будто ей всё равно. Никита жмётся к её ноге, его лицо всё ещё кривится в этой самодовольной ухмылке, от которой хочется врезать кулаком по чему-нибудь твёрдому.
Я вижу, как она улыбается. Эта дрянь улыбается, как будто всё происходящее — какая-то забавная мелодрама, в которой она играет главную роль.
— Ну вот и поорали, а теперь поехали домой? — её голос сладкий, липкий, как патока, она тянет слова, касаясь моей руки своими холодными пальцами.
Я резко отшатываюсь, как будто её прикосновение обожгло меня.
— Ты вообще понимаешь, что произошло?! — мой голос дрожит от ярости, я едва сдерживаюсь, чтобы не заорать на всю улицу.
  
— Да всё уже ясно! Он у Миры, она специально тебе нервы мотает! Сидят сейчас с этим мужиком и ржут над тобой, — она закатывает глаза, её тон полон такого высокомерия, что мне кажется, я сейчас взорвусь.
Я вскипаю. Ярость, которую я пытался держать в узде, лопается, как перегретый котёл, разрывая последние барьеры терпения. Смотрю на неё — на её самодовольное лицо, на её пустые, равнодушные глаза — и больше не вижу женщину, с которой мне хотелось бы быть. Я вижу только проблему. Помеху. Тяжёлый балласт, который тянет меня на дно, пока я пытаюсь спасти свою семью.