Развод. Цена многодетного счастья (СИ)

Возможно поэтому я стараюсь проводить максимуму с Димой и Машей все вечера, возвращая их домой только к ночи, когда они уже сыты, уставшие, с пакетами покупок. Мира встречает нас с напряжённым лицом, но молчит, только смотрит на меня так, будто я делаю что-то не то. Снова.
Но я ничего не говорю, просто поднимаю брови, будто спрашивая: "Что теперь скажешь? Я не забочусь о детях? Я не трачу на них деньги? Я плохой отец?"
  
Отношения с Мариной накаляются всё сильнее, будто кто-то подкручивает регулятор напряжения на максимум, и вот-вот всё должно рвануть. Сейчас она просто молчит, когда я возвращаюсь поздно. Сидит, смотрит на меня с таким выражением лица, будто я только что разбил её любимую вазу, и вздыхает так, словно пытается выдохнуть всю свою обиду и разочарование. Но она не говорит ни слова, будто ждёт, что я сам догадаюсь, в чём проблема. А я догадываюсь, но мне плевать. Ну, или почти плевать.
Потом начинаются эти её осторожные намёки, которые Марина бросает, как гранаты с задержкой. "Ты поздно, опять с детьми?", "Мы тебя совсем не видим", "Никитка спрашивал, когда ты с ним поиграешь".
Она говорит это с таким видом, будто я должен сразу упасть на колени и просить прощения. Но я не реагирую. Знаю, к чему это ведёт, и не хочу в это ввязываться. Просто отмахиваюсь, как от назойливой мухи, и иду дальше.
Но Марина — не из тех, кто долго терпит. Она как бомба с часовым механизмом, и сегодня её терпение лопается. Только я захожу в квартиру, ставлю ключи на тумбочку, снимаю куртку, как она набрасывается на меня.
— Ты каждый вечер с ними! — её голос звучит, как удар хлыста. — Каждый чёртов вечер ты проводишь с ними, а не с нами. Ты вообще замечаешь, что здесь тебя ждут?!
Я устал. Настолько, что даже не хочу ничего отвечать. Но Марина не отступает. Стоит передо мной, упирая руки в бёдра, смотрит на меня с таким выражением, будто я только что предал её и всю её семью. Её глаза горят, в них читается раздражение, обида и какое-то упрямство, с которым она не собирается сдаваться.
— Ты же знала, что у меня есть дети, — бурчу я, пытаясь сдержать раздражение.
— Да, но я не знала, что ты теперь каждый день будешь делать из себя идеального папу! — её голос звенит, как натянутая струна, готовая порваться.
Я закатываю глаза, прохожу в кухню, достаю из холодильника бутылку воды и отпиваю прямо из горлышка. Вода холодная, но она не может остудить тот жар, который разгорается у меня внутри. Марина идёт за мной по пятам, как тень, не давая мне ни секунды передышки.
— Сережа, ты что, не видишь, что я тоже хочу проводить с тобой время? Что Никитка тебя ждёт, а ты приходишь, когда он уже спит? Он никуда не ходит, потому что думает, что ты скоро придёшь, а ты — с Машей и Димой. Почему ты не можешь хотя бы раз взять нас с собой?! — она говорит резко, зло, но в её голосе чувствуется тонкая, но явная нота манипуляции.
Марина знает, куда бить, чтобы больнее. И она пользуется этим.
Я терплю, пока могу. Но когда она говорит про Никитку, что-то внутри меня переворачивается. Этот пацан, с его огромными глазами, полными ожидания и восхищения, — он действительно ждёт меня. И я знаю, что делаю ему больно. Но я не хочу смешивать свою старую и новую семьи. Не хочу, чтобы Маша и Дима думали, что я пытаюсь заменить их кем-то другим. Это мой выбор, и я не собираюсь от него отказываться.
Но Марина не отступает. Она стоит передо мной, скрестив руки на груди, и её взгляд такой, будто уже знает, что победит.
— Ты же нас не стесняешься, да? Или стесняешься? Тебе проще делать вид, что у тебя есть только те дети, а нас как будто нет?!
Я сжимаю челюсти так, что зубы скрипят. Ненавижу, когда на меня давят и загоняют в угол.
— Ты хочешь, чтобы мы все вместе куда-то поехали? — вырывается у меня, хотя я уже знаю ответ.
— Да! Я хочу провести семейный день, чтобы Никита почувствовал, что он не на втором плане! Что у него есть братик и сестрёнка. Да и я не чувствовала себя… как запасной вариант!
Марина скрещивает руки, глядя мне прямо в лицо, и я понимаю, что у меня нет выбора. Если я откажусь, она не отстанет. Если соглашусь — всё равно будет недовольна. Но я устал спорить. Устал от её давления, от её манипуляций, от всего этого дерьма.
— Хорошо. В следующий раз поедем все вместе, — говорю я, чувствуя, как внутри всё сжимается в комок.
Марина смягчается. Улыбается, как победитель, подходит ближе, кладет ладони мне на грудь. Но я не чувствую облегчения. Внутри меня всё сжимается, будто я только что подписал себе приговор.
Знаю, что это ошибка. Но пусть будет так.
  
Глава 15
 
Сижу в машине, барабаню пальцами по рулю, глядя на двери школы, и чувствую, как внутри меня нарастает тяжесть, неприятный ком в груди, который я не могу проглотить. Сердце стучит как-то глухо, будто предупреждая: «Сейчас всё пойдёт наперекосяк».
Я предупредил детей еще с вечера, сказал, что едем в аквапарк, что проведём день вместе, и тогда они не возражали. Но я не сказал главного. Не сказал, что мы едем не одни.
Я хотел сказать. Правда. Но каждый раз, когда открывал рот, смотрел на них, понимал, что не готов выслушивать их реакцию. Снова видеть этот ледяной взгляд Маши, поджатые в молчаливом укоре губы. Не готов слышать язвительные слова Димы, его сарказм, который он унаследовал от матери.
Чувствовать их отторжение и разочарование. Нет. Не сейчас. Лучше пусть узнают на месте. Увидят сами.
Я вытягиваю шею, смотрю на толпу школьников, выходящих через центральные двери. Замечаю своих — Дима идёт немного впереди, разговаривает с кем-то из друзей, улыбается, расслаблен, будто у него в жизни нет никаких забот. А Маша чуть позади, лениво листает ленту в телефоне, бросая мимолётные взгляды на дорогу. Они меня замечают, но не торопятся. Идут медленно, так, будто дают мне возможность передумать, развернуться и уехать, пока не поздно.
Я открываю дверцу, киваю в сторону салона, стараясь не показывать никаких эмоций.
— Садитесь.
Дима без лишних слов закидывает рюкзак на заднее сиденье, пристёгивается. Он всегда такой — спокойный, немного отстранённый, будто всё вокруг ему слегка безразлично. А вот Маша медлит. Она бросает на меня подозрительный взгляд, её глаза сужаются, будто она уже чувствует подвох.
— Ты странный.
Я закатываю глаза, завожу машину, включаю музыку, выворачиваю руль. В салоне пахнет свежим воздухом и каплями дождя, которые только что перестали барабанить по крыше.
— Это ещё почему?
— Ты обещал свозить нас в аквапарк. Ты никогда нас туда не возил.
— Все когда-то бывает в первый раз. Например, сегодня.
— И это всё?
Она не отрывает от меня взгляда, прищуривается, будто пытается просканировать, поймать на лжи, докопаться до сути. Её взгляд такой пронзительный, что я едва сдерживаюсь, чтобы не отвести глаза. Но я не ведусь, сохраняя спокойное выражение лица, и продолжаю вести машину.
— А что ещё должно быть? — лениво спрашиваю, но в этот момент чувствую, как внутри всё сжимается.
Дочь фыркает, откидывается на спинку сиденья, снова утыкается в телефон. Но я чувствую, что она не расслабляется. Напряжение висит в воздухе, как туча перед грозой. Она знает, что что-то не так. И Дима, хоть и молчит, тоже чувствует это.
Я сжимаю руль так, что костяшки пальцев белеют. В голове крутятся мысли: «Как они отреагируют? Что скажут? Как я вообще до этого дошёл?» Но назад пути нет. Мы уже едем.
— Пап, — вдруг раздаётся голос Димы с соседнего сиденья. — А ты точно ничего не забыл нам сказать?
  
Крраем глаза отмечаю его взгляд — спокойный, но с лёгкой тенью подозрения.
— Всё расскажу, как доедем, — бросаю я, стараясь звучать уверенно, но внутри всё клокочет.
Маша поднимает глаза от телефона, смотрит на меня, потом на Диму.
— Опять эти твои недомолвки, — говорит она, и её голос звучит как приговор.