Развод. Цена многодетного счастья (СИ)

Чувствую, как внутри поднимается гнев, но не на неё, не на Мирину вечную холодность, не на ситуацию, в которую я сам себя загнал. Я злюсь на то, что не могу найти слов, на то, что в глазах своих детей я теперь чужой.
— Ваша мать просто настроила вас против меня!
— Ага, конечно, — она смеётся, но этот смех колючий, едкий, в нём больше боли, чем во всех её словах вместе взятых. — Мама вообще молчала, если что! Это мы заставили ее сказать правду! Потому что нас, в отличие от тебя, не устраивает жить во лжи!
  
Я перевожу взгляд на Диму. Он молчит, но у него такое лицо, будто он сейчас либо взорвется, либо просто сбежит.
— Дим, ну ты же понимаешь…
— Что? — его голос дрожит, но он смотрит мне прямо в глаза, и в этом взгляде нет больше мальчишеской веры в родителя, нет больше того доверия, которое когда-то казалось нерушимым. — Что ты нас не кинул? Что ты просто… бросил? Или что-то ещё? Как это объяснить, пап? Нам реально интересно.
Я сжимаю челюсти, внутри всё кипит, но этот гнев — от бессилия.
— Вы ещё дети, вы ничего не понимаете… Жизнь сложнее, чем вам кажется.
— А, ну да, конечно? — Маша качает головой, в её глазах мелькает презрение. — Сложно — это когда ты засыпаешь и думаешь: а был ли у тебя вообще отец, или это все приснилось? Сложно — это когда мама ночью ревёт в подушку, а потом делает вид, что все норм. Сложно — это когда Соня боится спать одна, потому что все вокруг стало по-другому. А тебе было не сложно, не ври, тебе было удобно. Ты просто ушел.
Стискиваю зубы, кулаки сжимаются ещё крепче.
— Я вас люблю, — наконец выдыхаю я, но слова звучат слабо, они бессмысленные, не имеют той силы, какой имели раньше.
Они больше в них не верят.
— Нет, — Дима качает головой. — Любил бы— не ушёл бы.
И уходит в комнату, хлопнув дверью.
Я остаюсь стоять, окружённый тишиной, в которой больше нет для меня места. За дверью спальни слышно, как Мира успокаивает Соню, её голос тихий, срывающийся от усталости. Я вдруг понимаю, что если сейчас развернусь и уйду, если позволю этой двери захлопнуться передо мной, то это будет точка. Не запятая, не пауза. Конец.
Но, возможно, он уже наступил. Возможно, они больше не пустят меня обратно. Возможно, я уже потерял их окончательно.
Ещё несколько секунд стою в этом коридоре, вглядываясь в закрытую дверь комнаты Димы, в напряжённое лицо Маши, в ту холодную тишину, которая с каждым мгновением становится всё гуще, тяжелее, давит на плечи, не давая дышать. За стеной всё ещё слышен приглушённый голос Миры, она тихо, едва слышно уговаривает Соню, успокаивает, и я знаю, что её слова сейчас похожи на ласковое укачивание, как всегда, когда у дочери начинается приступ.
А я стою здесь, как чужой, как человек, которому больше не место в этой квартире.
Я должен был бороться. Должен был остаться, не дать им вычеркнуть меня из их жизни. Но меня уже вычеркнули.
Разворачиваюсь и выхожу. На улице холодный воздух обжигает лицо, и я машинально втягиваю его в лёгкие, пытаясь избавиться от ощущения, что меня только что вышвырнули из моего собственного дома. Но ведь я ушёл сам, не так ли? Я ведь сам выбрал, где мне быть, кого обнимать, в чьих глазах искать понимание.
Завожу машину и трогаюсь с места, но не еду в офис, как собирался. Работы сейчас не существует, её нет в этом мире, где в моей голове до сих пор звучит Машин голос: "Ты просто ушёл".
Я еду туда, где меня ждут.
Как только я подъезжаю, Марина уже открывает дверь, будто чувствовала, что я приеду, будто стояла у порога, ожидая меня, готовая снова впустить в свой уютный мир, где нет ни криков, ни упрёков, ни разочарованных детских взглядов.
— Сережа! — её голос тёплый, радостный, глаза сияют так, как никогда не сияли у Миры в последние годы. Она тянется ко мне, целует в щёку, пахнет ванилью и чем-то сладким, её тонкий халат чуть приспущен, волосы мягко ложатся на плечи.
Она красивая. Ухоженная. Лёгкая. Совсем не такая, как Мира.
— Ты рано, — улыбается она, ведя меня в квартиру.
— На работе завал, решил сделать перерыв, — бросаю я, проходя внутрь.
Как только захлопываю за собой дверь, сразу чувствую какое-то странное, липкое ощущение. Здесь неуютно.
В воздухе пахнет чем-то пережаренным, в гостиной валяются игрушки, на столе открытые упаковки сока, пустые тарелки, детские носки, крошки от печенья. Телевизор включён на полную громкость, экран заполняют разноцветные персонажи мультфильма, и я замечаю, что Никитка сидит перед ним, не отрываясь, полностью погружённый в этот мир, будто ничего другого вокруг просто не существует.
— Сынок, скажи "Привет" Серёже, — Марина мягко трогает его за плечо, но он даже не поворачивается, просто моргает, продолжая пялиться в экран.
— Он опять весь день перед телевизором? — спрашиваю я, оглядываясь.
Марина сразу начинает оправдываться, её голос мягкий, лёгкий. Она улыбается, но я вижу, что ей самой не очень-то удобно.
— Ну, он не в садике… Мы сегодня не успели, проспали, да и он был капризный, не хотела его заставлять, а мультики ведь не страшное дело, верно?
Я молчу.
— Ты, наверное, голодный? — она торопливо уходит на кухню, открывает холодильник, вытаскивает контейнеры, ставит на плиту сковородку.
Сажусь за стол и смотрю, как она возится с едой.
— Я тут попробовала новое блюдо. Острая лапша с курицей, корейский рецепт, представляешь? Сейчас разогрею, тебе понравится.
Я не отвечаю, просто молча наблюдаю, как она спешит, как будто ей нужно доказать, что она хорошая хозяйка.
Через несколько минут передо мной оказывается тарелка. Лапша. Пережаренная, слипшаяся, плавающая в каком-то оранжевом соусе, запах резкий, даже слишком.
Я беру вилку, накручиваю на неё немного, пробую. Острое. Жёсткое. Пересоленное. Не в силах себя мучить, отставляю тарелку.
— Ну как? Вкусно? — она смотрит на меня с ожиданием, с лёгкой тревогой в глазах.
— Да. Просто я не особо голоден.
Марина тут же отводит взгляд, кивает, убирает тарелку, но я вижу, что ей неприятно.
— Ты устал? — спрашивает она, садясь напротив.
— Да.
Но на самом деле я не устал.
Чувствую, как внутри меня что-то медленно, но неумолимо сжимается. Я смотрю на Никитку, который всё так же сидит перед телевизором, смотрю на игрушки, разбросанные по полу, на крошки на столе, на тарелку с недоеденной лапшой, на Марину, которая кажется растерянной, будто сама не понимает, что делать дальше.
И перед глазами встаёт совсем другая картинка. Мира. На кухне, где всегда прибрано, даже если Соня устроила истерику и день пошёл наперекосяк.
Горячий борщ, который пахнет лавровым листом и чесноком, который всегда насыщенный, густой, домашний.
Дима, который делает уроки за столом, искоса поглядывая на Машу, которая притворяется, что ей всё равно, но в итоге всегда помогает.
Соня, которая кружится в своём мире, но всё равно часть их общей картины.
Дом.
А я здесь. С Мариной, которая не может толком накормить ребёнка нормальной едой, с квартирой, в которой нет порядка, с Никиткой, который зависает перед телевизором, потому что маме проще так, чем объяснять ему что-то или играть с ним.
Я играю с ним, беру в руки машинку, катаю её по полу, а в голове совсем другие воспоминания.
Я вижу Диму. Вижу, как мы с ним строим гараж из конструктора, как он смотрит на меня глазами, полными уважения, как смеётся, радуясь, когда у нас получается что-то крутое.
Вижу Машу, которая упрямо отказывается от помощи, но всё равно приходит ко мне вечером и говорит, что у неё проблема, и я чувствую, что нужен ей.
  
Вижу Соню, которая обнимает меня перед сном, уткнувшись в плечо, потому что ей важно, чтобы всё было привычно, стабильно.
Я моргаю и снова вижу Никитку. Он не мой. Я играю с ним, но это не то. Я больше не знаю, где моё место.
Но знаю, что там, за закрытой дверью, в квартире, где меня больше не ждут, где мои дети больше не верят мне, где Мира смотрит на меня не с обидой, а с окончательной пустотой, там я оставил нечто гораздо большее, чем просто семью.