На своем месте (СИ)

А и умнейший человек старший губной пристав Шаболдин! И сыщик настоящий, вот уж с кем портить отношения не хочется…
— Но у нас же, Алексей Филиппович, нечто подобное было уже, — напомнил Шаболдин. — Когда Полянову искали и доктора Ломского бумаги. [3] Обошлось же тогда, понадеемся, что и сейчас обойдётся.
— Очень на это надеюсь, Борис Григорьевич, очень, — согласился я, ни капельки не кривя душой.
Проводив пристава, я принялся обдумывать новые сведения. Кажется, жить господину Смирнову и прямь осталось не так уж много, и сам он с тем уже смирился, раз пошёл Красавиной навстречу. Но как такое пропустили тайные? Вот уж не поверю ни за что, что образ действий Ангелины Павловны они не раскусили! А если не пропустили, а допустили? Перестало их по каким-то причинам сотрудничество с Иваном Фёдоровичем удовлетворять, вот и решили дать молодой любовнице залюбить своего пожилого и больного содержателя насмерть? Смотрелось этакое допущение более-менее правдоподобно, по крайней мере, никакого другого я не видел вообще. Может, конечно, к людям князя Свирского у меня слишком пристрастное отношение, но ничего иного, кроме преступного безразличия, в коем тайных обвинять было бы, на мой взгляд, совсем уж глупо, я тут разглядеть не мог, а потому принял своё предположение за основу для дальнейших умствований. И чем же тогда мог господин Смирнов своих тайных друзей разочаровать?
Своя рубашка, как известно, ближе к телу, поэтому о том, что причина тут как раз во мне, я подумал в первую очередь, а поскольку ничего иного на ум так и не пришло, принялся именно эту тему и развивать. Ну в самом деле, пресловутый «Иван Иваныч», он же Тихонов, пока в одиночку действовал, имел какое-то отношение к конторе Карцева, что интересы Смирнова обслуживает, и того, что сам уважаемый издатель каким-то боком к делишкам оного Тихонова причастен, я исключить никак не мог. А раз тайные Тихонова взяли и посадили на дачу к князю Свирскому, да ещё и законный брак ему устроили, чтобы даже не думал бежать, получается, не сильно довольны они его художествами оказались. Заодно часть того недовольства на самого Смирнова и перенесли.
Такая цепочка умозаключений выглядела тоже вполне убедительно даже на фоне отсутствия каких-то других версий. А раз так, то может, не стоит ждать, пока Иван Фёдорович даст повод с ним побеседовать? Может, стоит дать ему возможность создать повод для прямых вопросов прямо в личном общении?..
[1] Впервые эстафета олимпийского огня была проведена для Берлинской олимпиады 1936 года. Креативные спецы работали в ведомстве д-ра Геббельса, что тут сказать…
[2] Лк. 12:47
[3] См. роман «Семейные тайны»
  
Глава 18
 
Дела духовные
 
Я ведь рассказывал уже об охране моего дома, которую наладил после проникновения ко мне в кабинет вора? Так она никуда не делась, даже несмотря на некоторое улучшение обстановки по сравнению с теми временами, когда в такой охране появилась надобность. Именно что некоторое — «Иван Иваныча», он же Тихонов, как показала история с хромоножкой Фросей, тайные запросто могут выпустить, и раз однажды они так уже поступали, где гарантия, что второго раза не будет? Правильно, нет такой гарантии. А вот устроенная на артефактах защита и охранники есть, и потому живётся мне намного спокойнее. Другое дело, что для некоторых посетителей моего дома такие меры безопасности оборачивались определёнными неудобствами. Большинство тех, кого можно пропустить через ворота, охрана уже знала в лицо, остальным же следовало назваться и подождать, пока охранник свяжется с Игнатовым или Сафоновым, а те со мной. Долго ждать не приходилось — получив моё дозволение на пропуск человека, охранник со всем почтением провожал его к крыльцу, куда одновременно спускался слуга, чьей обязанностью было принять у визитёра пальто, головной убор и трость, а затем проводить в кабинет. Ещё я позаботился о том, чтобы у охраны имелся перечень людей, в лицо ей пока не знакомых, но право прохода через ворота имеющих. Самозванство у нас строго карается, и вряд ли кому придёт в голову назваться, например, моим тестем или лейтенантом Азарьевым — оба у меня тут ещё не были, и в лицо их охранники пока не знали. И о том, чтобы ожидание, пусть и недолгое, не тяготило гостя, я позаботился тоже — ждать приходилось не на улице, а в своеобразном «предбаннике», где для зимы имелся обогрев, а для лета вентиляция. Конечно, в рассуждении принятых здесь приличий смотрелось такое не вполне безупречным, однако в свете уже привыкли, что Левские, они, конечно, с причудами, но им можно — высоко взлетели и даже самому царю государю нашему Фёдору Васильевичу какой-никакой роднёй заделались. В особенности, кстати, такие пересуды относились к одному из Левских — тому самому, коего я имею удовольствие ежедневно наблюдать в зеркале.
 
Вот и иеромонаху Роману пришлось чуть-чуть подождать у ворот — пусть и были мы с ним знакомы уже десять лет, но в этом моём доме он впервые. Просто так скромный насельник Иосифо-Волоцкой обители на моём жизненном пути никогда не появлялся, и пока его провожали ко мне, я пытался сообразить, что на сей раз может такой гость с собой принести. Предположения у меня были разные, но как только отец Роман изложил суть дела, с которым пришёл, выяснилось, что я не угадал — настоятель Иосифо-Волоцкого монастыря архимандрит Власий сейчас находился по своим делам в Москве и на завтра или послезавтра приглашал меня к себе в удобное для меня время. Благорасположение одного из влиятельнейших священнослужителей, проявленное в виде предоставления мне выбора времени встречи, я оценил, и заставлять его высокопреподобие долго ждать не стал, сказав его посланцу, что завтра к десяти пополуночи и буду. От угощения отец Роман вежливо отказался и сразу же убыл, оставив меня в лёгком недоумении — что же такое высокопреподобному архимандриту от меня понадобилось, что он прислал ко мне гонцом инока, чьё положение среди монастырской братии было уж точно не самым низким?
К московскому подворью Иосифо-Волоцкого монастыря в Большом Голутвинском переулке я прибыл за пять минут до назначенного времени, и ровно в десять меня впустили к архимандриту.
Его высокопреподобие снова явил мне свою благосклонность, встретив меня стоя перед рабочим столом, на котором, как я успел заметить, царил образцовый порядок. Высокий и худой, при этом весьма осанистый пожилой человек в светло-сером полотняном подряснике [1] с тёмно-синим поясом внимательно смотрел на меня серыми глазами, но добрым я бы его взгляд не назвал. Умным — да, изучающим — однозначно, но не добрым. Злым, впрочем, он мне тоже не показался.
Я учтиво поприветствовал архимандрита, подошёл под благословение и, получив оное, был тут же приглашён за отдельно стоявший стол, совершенно пустой, если не считать лежавшей на нём книги Левенгаупта — той самой, которую я переводил и которая вот только-только вышла в свет из университетской типографии, а если судить по многочисленным закладкам, была архимандритом уже и прочитана.
— Давно хотел познакомиться с тобою, Алексей Филиппович, — манеру разговора архимандрит избрал некую промежуточную, обращаясь на «ты», но называя меня по имени-отчеству, а не «сын мой».
— Великая честь для меня, ваше высокопреподобие, — почтительно ответил я. Сейчас, сидя напротив архимандрита Власия за столом, я мог рассмотреть настоятеля поближе. Когда ещё представится случай вот так побеседовать с одним из самых влиятельных священнослужителей? Официальной инквизиции у нас в церкви нет, а вот неофициальную как раз отец Власий и возглавляет, так что его вес в делах церковных повыше будет, чем у иного архиепископа, а то и митрополита. Да и не только в церковных — мне, например, переведённую мной же книгу доставили только позавчера, а отец Власий успел уже её прочитать, а значит, получил её раньше меня.
Лицо архимандрита, и само-то по себе худое и удлинённое, казалось ещё более худым и длинным из-за свисавшей почти до середины груди бороды. При всём этом измождённым отец Власий не выглядел, более того, производил впечатление мужчины, несмотря на немалые свои года и худое телосложение, здорового и крепкого. Про умный, внимательный и оценивающий взгляд архимандрита я уже говорил. Особой доброты в этом взгляде я не увидел и при более внимательном рассмотрении, но и любопытства не заметил тоже — кажется, не само знакомство со мной интересовало высокопреподобного Власия, а что-то куда более определённое, в чём требовалось моё участие.