Безмолвный пациент Клинической Больницы (СИ)

Из дневника Элисон Бэрронс.
18 июня.
Вот уже как целый день Элисон подходит к окну, и ожидает проявление дождя. Пятую летнюю неделю стоит адская жара как в тропиках — погода устроила местным жителям Орегоны тест на выживание. Каждый следующий день кажется жарче предыдущего. Неужели это Америка? Больше похоже на пустынные улицы Шанхая или какую — нибудь другую южную страну. Я пишу о смене циклона погоды в парке Хэпстелд — Тринт. Газоны и скамейки усеяны цветами на пляже загоревшие люди на расстеленных полотенцах полуголые с обгоревшими до красноты лицами. В самом деле напоминает пляж или поле битвы.
Сижу на скамейке под деревом в тени. Сейчас пять часов вечера, и раскаленный воздух начинает понемногу остывать. На голубом небе низко висит красноватое солнце. В этот час парк выглядит как-то совсем иначе — тени становятся глубже, цвета ярче. Трава будто вся в пламенном огне… Огненные всполохи мерцают под моими едва загоревшими ногами…
Я встала со скамейки случайно задев ладонью место на котором я только что, сидела и почувствовала что-то горячее поднеся ладонь к глазам я увидела красный отпечаток раскалённой руки по дороге в Восточный парк я сняла летние шлёпки и шла босиком держа обувь в левой руке. Всё было совсем как в детстве, когда я играла во дворе со своими ровесниками. А потом на удивление в память пришла картина такого же жаркого лета, когда погибла моя мама. Мы с Петерисом носились на двухколёсных велосипедах по зелёным полям, покрытым зелёным ковром поле было застелено цветущими маргаритками, мы залезли в несколько заброшенных домов они стояли неподалеку от реки которая мерцала от лучей яркого палящего солнце — пека и населённые призрачными садами. В моей памяти то лето длиться вечно. Я вспомнила маму и те цветастые тропы, которые она носила с красными тянущимися бретельками, такими тонкими и изящными, как и сама мама в молодости она была очень красивая я смотрела на её фотографии и восторженно удивлялась. Мама была нежной, словно маленький птенец. Она часто включала радио, брала меня маленькую на руки, и мы танцевали под поп — музыку. Я до сих пор отчётливо помню мамин запах: шампунь, сигареты, крем для рук и переменный оттенок светлой водки. Сколько ей тогда было? Двадцать семь? Двадцать шесть? Наверное меньше, чем мне сейчас. Надо же…
По пути на зелёную поляну я краем глаза заметила на цветущей тропинке возле корней дерева крохотного птенца. Я подумала, что он вывалился из своего гнезда. Птенец не шевелился — видимо, при падении бедолага поломал крылья. Я тихонько прикоснувшись погладила пальцем его крохотную головку. Птенец не шевелился. Тогда я с осторожностью взяла его в свои руки и повернула. Нижняя часть тельца отсутствовала напрочь — плоть была съедена червями: белые, толстые, скользкие черви извивались, крутились и лезли друг на друга. Мой желудок болезненно сжался, я испугалась, что меня сейчас вывернет наизнанку. Это было настолько грязно, отвратительно — и слишком сильно напоминало о смерти. И до сих пор этот образ стоит у меня перед моими глазами.
19 июня.
Я спасаюсь от невыносимой жары в итальянской кафетерии «ЛʼТристанца» на площади главной улицы. Здесь внутри помещения на всю мощность работают кондиционеры и холодно, как в морозилке. Я сижу за своим любимым столиком, у окна на бордюру в прошлую субботу повесили новую белую штору и от удовольствия потягиваю чёрный каркаде перемешанный со льдом. Иногда читаю, детективные книги делаю зарисовки или пишу заметки в блокнот с твёрдым переплетом. Но большую часть времени просто наслаждаюсь прохладой. Я не позволяла себе ни о чём не думать и зацикливаться на мысли которые настойчиво посещали мою голову. За кассой скучает красивая девушка. Она что-то смотрит в телефоне, поглядывает на настенные часы и вздыхает. Вчера вечером её вздохи показались мне особенно тяжкими. Судя по всему, девушка ждёт, когда же я попрошу счёт, чтобы закрыть кофейню и пойти домой, и я неохотно встаю из-за стола и молча удаляюсь.
Идти по невыносимой жаре — всё равно что брести сквозь густую грязь. Всё моё тело ныло, как будто меня весь день били, сил совершенно не осталось. Мы приезжие не готовы к столь экстремальным перепадам температуры. Это же южные тропики! В моём доме нет кондиционеров. Интересно, а у кого они есть? Ночью просто невозможно уснуть, приходится сбрасывать все покрывала и лежать на кровати нагишом, утопая в поту. Я открываю на ночь окна настежь, но в воздухе нет и намёка на прохладный ветерок — только мёртвая раскаленная духота.
 
Вчера я сходила вечером в магазин и купила электрический вентилятор, поставила у изножья кровати и направила прямо на себя.
— Он слишком громко гудит. Так мы точно никогда не уснем, — стал жаловаться Бренд.
— Мы в любом случае не уснем. С вентилятором хотя — бы не придётся потеть, как в раскалённой сауне.
Бренд проворчал что-то невнятное — и уснул раньше меня. А я лежала и вслушивалась в гудение вентилятора. Мне нравится звук вращающихся лопастей. Он быстро убаюкивает. Можно закрыть глаза, поддаться мелодии и незаметно провалиться в сон.
Теперь я ношу за собой этот купленный вентилятор из комнаты в другую — то выдергиваю, вилку из розетки то втыкаю вилку электропитания. Сегодня решила взять его в мастерскую в глубине сада. С вентилятором это будет терпимо, и всё равно соображаю с трудом — работа у меня не ладится. Я отстаю от графика, но жара так давит, что у меня нет сил переживать по этому поводу.
У меня наметился небольшой прорыв: я наконец поняла, что-то не так с изображением Иисуса. Почему-то на меня это никак не действует. Дело даже не в композиции: Иисус распят на кресте. Проблема в том, что на картине изображен не Иисус. Мы не знаем, как он выглядел, но у меня получился не точная копия Иисуса Христа. Это лицо Бренда. Ума не приложу, как я раньше этого не заметила. Сама не знаю, как и почему я нарисовала на кресте своего супруга: его лицо, его тело… Я что схожу с ума? Видимо, придётся оставить всё как есть и довести работу над картиной до конца.
Всякий раз когда у меня появляется новая идея, замысел того, что это должно быть, я не в силах воплотить его в жизнь. В итоге у меня выходит нечто пустое, бессмысленное и безжизненное. Но если действительно не спешить, и вникнуть, я иногда слышу шёпот, который указывает, куда нужно двигаться дальше. И если я следую за этим шёпотом как будто это предопределено, он провожает меня к чему-то неожиданному, не к тому, что я задумала, но потрясающе живому и нечто прекрасному. И результат совершенно не зависит от меня — полотно приобретает собственную жизненную силу!
Должна вам признаться, меня пугает вот так отдаваться неведомому. Я предпочитаю знать, куда я двигаюсь. Именно поэтому я всегда начинаю работу с огромного количества предварительных набросков, желая максимально точно представлять конечный результат на холсте. Неудивительно, что в итоге они так и остаются набросками — ведь я совершенно не представляю себе, что в те моменты происходит передо — мной. Нужно открыть глаза — и наконец увидеть реальность, когда происходит это «настоящее», а не то, как мне бы хотелось увидеть.
Теперь, осознав, что у меня вышел портрет Бренда, я могу вернуться к самому началу, и сделать всё заново. Попрошу его попозировать мне. Давно он не помогал мне в этом деле. Я надеюсь, Бренд оценит идею и не скажет, что это святоство. А то иногда меня переклинивает.
20 июня.
Сегодня утром я прошлась до Командорского рынка. Наверное я там не была уже сто лет. Последний раз мы ходили туда с Брендом, когда он решил вспомнить о юности. Будучи подростком Бренд с друзьями часто болтался на Командорском рынке — было чудесное время множество бессонных ночей, танцев, выпивки и нескончаемых разговоров. Мальчики заглядывали на рынок ранним утром: посмотреть как торговцы раскладывают товар. Иногда удавалось разжиться «травкой» — она всегда имелась в наличии у растаманов, ошивавшихся на мосту возле командорских шлюзов. Однако мы с Брендом никаких дилеров там ни разу ни встретили.