Несгибаемый граф (СИ)
А вот далее начались настоящие чудеса. Моё сознание начало меняться. Вернее, его стали заполнять чужие воспоминания. Это я понял позже, а пока относился к происходящему, как к забавному кино. Весьма реалистичному, с полным погружением, только без звука. Вместо него информация автоматически укладывалась в мозг, будто записывались компьютерные программы.
Вот полная женщина с добрыми глазами и резкими чертами лица что-то объясняет мне с улыбкой. После беседы она потрепала меня по волосам. Мама!
На следующей картинке мы ходим по теплицам необычного вида с высоким и статным мужчиной. Он с энтузиазмом рассказывает мне о растущих здесь растениях. За окнами лежит снег, значит, многие из них не из здешних мест. Например, кусты ананаса! Я не знал ранее, как растёт этот плод. Отец!
Далее передо мной оказались две забавные девчонки: одной лет двенадцать, второй –семь. Они одеты в платья старинного образца, у обоих волосы заплетены в косички. У нас урок музыки. Девочки сосредоточены и внимательно слушают пожилого учителя. Такие забавные и милые! Я их люблю! На душе потеплело. Сестрёнки!
Не знаю, сколько времени занял показ. Он оказался насыщенным и интересным. Я внимательно смотрел и запоминал происходящее. Хотя делал это зря. Оказалось, что чужие воспоминания стали моими. Или наоборот. Есть подозрение, что именно я оказался в чужом теле. Пусть разглядеть себя не получилось, но есть мелкие детали, натолкнувшие на такую мысль.
* * *
В этот раз картинка оказалась столь яркой, что мне пришлось закрыть глаза. Очнулся я рывком и снова оказался в той самой комнате. Солнечный свет, бьющий из окон, сначала меня ослепил, а затем позволил более детально рассмотреть окружающую обстановку.
Мои первоначальные выводы оказались верными. Вокруг что-то вроде музейных экспонатов из далёкого прошлого. Грубоватые стол, стулья, шкаф и кровать, на которой я лежу. В углу узкая печь с двумя створками, покрашенная белой краской. Три небольших окна позволяют солнечным лучам хорошо освещать комнату. Кстати, дизайн окон совершенно не наш. Рядом с кроватью стоит столик, где расположились кувшин и чашка.
Сразу захотелось пить. Горло сильно пересохло, мне даже хрипеть сложно.
Зато порадовала голова. Она почти не болит, а просто тяжёлая, как после долгого сна или болезни. По идее, со мной произошло всё сразу.
Вдруг раздались тяжёлые шаги, и дверь распахнулась с резанувшим по нервам скрипом. Плохо, что я её не вижу. Но передо мной сразу появился усатый шатен лет тридцати трёх. Высокий и крепкий физически, судя по размаху плеч. Человек передвигался плавно, а шум производили грубые сапоги до колен.
Гость бросил на меня взгляд, отвернулся и подошёл к столу. Потом его будто ударило током, и он с воплем подскочил ко мне:
— Барин! Николай Петрович, родной! А я уже совсем пал духом. Четыре дня, как ты в беспамятстве. Ещё и немчура этот проклятый со своими ножами! Чуть всю кровь твою не сцедил, ирод!
Оказывается, теперь я прекрасно понимаю язык, на котором изъясняется вошедший. И он русский, только на нём разговаривали двести пятьдесят лет назад.
Мужик рухнул на колени и попытался поцеловать мою руку. Но затем одёрнулся, видно, боясь потревожить.
Ермолай, подсказала память. Мой дядька, то есть воспитатель, слуга и телохранитель в одном лице. Предан мне, как пёс, но имеет собственное мнение и старается оградить от соблазнов окружающего мира в меру своего понимания. В общем, наседка, как я его иногда называю. Я? Или прежний обладатель моего нынешнего тела? Скорее всего, теперь мы. Так как оба сознания слились в одно, то личность прежнего хозяина просто растворилась. При этом мне не хочется вспоминать прежнюю жизнь. Лучше буду отталкиваться от новых вводных и постараюсь не наделать глупостей, как в прошлом.
— Попить дай! И поесть бы.
— От я дурья голова! — подскочил дядька. — Сейчас!
Ермолай быстро налил из кувшина воды в чашку. В два глотка выпиваю всю воду и следом уничтожаю добавку.
Тёплая вода ухнула в пищевод, заставив желудок удовлетворённо заурчать. В горле тут же перестало першить, и вообще состояние сразу улучшилось.
— Фрау Эмме как раз поставила варить курицу. Я тебе скоро бульон принесу. Этот ирод, который доктор, сказал поначалу меньше кушать, а больше пить жидкого, — продолжил суетиться Ермолай.
Телодвижения дядьки заставили меня улыбнуться. Сейчас он напоминал наседку, насколько такое определение уместно в отношении здоровенного бойца, кем он на самом деле является. Вытирание моих соплей — это уже издержки профессии. Которые Еромолая особо не беспокоят. Хоть он не слуга, а наставник.
— Давай бульон, — согласился я, в чём сразу был поддержан заурчавшим желудком.
Дядька тут же вскочил.
— Ермолай, мне бы нужду справить, — тихо прошу дядьку, чувствуя, как краснею.
— Вот я дурень!
Мужик наклонился и зашарил под кроватью. Затем вытащил предмет, похожий на смесь горшка и больничной утки. После чего без всякой брезгливости помог мне опорожнить мочевой пузырь.
* * *
— Так всё и произошло. Я успел дотащить тебя до ближайшего дома, где сдаются комнаты. Благо фрау Эмме всё поняла и вызвала доктора. Вернее, этого коновала.
Ермолай закончил немного сумбурный рассказ о наших приключениях в городе Роттердаме.
За рассказом дядька скормил мне миску наваристого бульона и несколько кусочков куриного бедра. Отчего я малость осоловел. Но спать не хотелось, поэтому повествование пришлось в тему. Пока память даёт сбои, а многие детали требуют уточнения.
История моего ранения оказалась банальной. Будучи студентом Лейденского университета, я получил послание о смерти отца. Наверное, правильнее говорить о себе нынешнем в первом лице. Теперь это действительно моя жизнь. Пусть пока окружающая реальность выглядит необычно. Впрочем, удивление быстро проходит.
Относительно происшествия. После прочтения письма я сорвался из Лейдена в Роттердам. Доводы Ермолая о том, что до начала навигации на Балтике ещё далеко, мной не воспринимались. Я почему-то решил, что из крупнейшего порта Европы корабли до России ходят в любое время года. Умопомрачение, не иначе.
Понятно, что найти попутное судно не удалось. Зато получилось нарваться на неприятности. Порт — это не только корабли, но и целая инфраструктура, включающая в себя преступный элемент, наживающийся на матросах. Впрочем, последние отнюдь не агнцы божьи. Вот на такую пьяную компанию мы и наткнулись. Как итог — три трупа, один раненый и моя разбитая голова.
Это ещё хорошо, что дядька не растерялся и сразу пальнул из пистолета в лидера нападавших, изрядно смутив остальных. А потом нас неожиданно спас случайный прохожий. Хотя человек выбрал очень странное место для вечерних прогулок. Мы-то оказались там по необходимости. Вернее, по моей глупости. В результате невольный спаситель помог добить двоих особо активных матросов, прижавших Ермолая. Заодно оградил моё раненое тело от более серьёзных неприятностей. Но и сам прохожий получил ножом в грудь. Пусть рана оказалась несерьёзной, но ему тоже потребовалась помощь.
Так мы оказались в доме фрау Эмме Тилеманс, любезно предоставившей комнаты вечерним гостям. Она же вызвала доктора Грута, на поверку оказавшегося настоящим коновалом. А скорее, продуктом своего времени. Повязку он не менял, а просто осматривал рану, добавляя непонятной мази, руки тоже не мыл. Зато деньги эскулап брал немалые. Благо этого добра хватает.
Кстати, тело, куда занесло моё сознание, оказалось весьма примечательным.
Зовут меня Николай, и я единственный сын графа Петра Шереметева[1] и Варвары Черкасской[2]. Возраст — двадцать один год, летом исполнится двадцать два. Холост. Недавно потерял отца, став круглым сиротой. Заодно получил в наследство богатейшее состояние России. Одних крепостных более ста тысяч. Это только мужского пола. Если брать всех, включая стариков и младенцев, то наберётся под шестьсот тысяч. Может, больше. Также в моём личном владении более десяти миллионов десятин земли. Если в гектарах, то более одиннадцати миллионов. Это примерно четверть площади Московской области образца XXI века. Неплохо! А ещё есть мануфактуры, заводы, рыбные промыслы, доходные дома и много всего по мелочам.