Несгибаемый граф (СИ)
Поэтому даже намёк на насмешку воспринимается мной в штыки. Два года назад я уже указал швали её место. Вот и сегодня напомнил. Если меня бьют по одной щеке, то вместо предоставления второй предпочитаю в ответ рубить саблей или стрелять из пистолета. С этими пауками нельзя иначе. Сожрут!
* * *
— Николя, что ты устроил? Зачем ссориться с Потёмкиным? Совсем одичал в Москве? — тётушка сразу оттащила меня в относительно свободный закуток и начала разбор полётов. — Я приложила столько сил, чтобы сгладить последствия прошлого конфликта. А ты?
Окружающие делали вид, что им неинтересно, но пытались поймать каждое слово. Благо вновь заиграл оркестр и часть публики закружилась в танце. Мне очень хотелось на воздух, уж больно здесь душно. Как физически, так и морально. Но необходимо соблюдать приличия. А ещё я действительно люблю Екатерину Борисовну, поэтому готов к любой выволочке.
Невысокая, полная, с круглым лицом и добрыми глазами, она больше походила на булочницу из сказки. Да и отчитывала меня для видимости, размышляя, как сгладить последствия стычки.
Поэтому я промычал в ответ классическое «а чё он?» и далее молчал, склонив голову.
Закончив короткую речь, тётушка огляделась вокруг. Какая-то парочка матрон попыталась приблизиться, но быстро развернулась, наткнувшись на строгий взгляд княгини Урусовой. Она добра только с близкими, особенно с сыном скоропостижно скончавшегося брата. То есть со мной. А вообще тётушка твёрдо держит в руках семейное хозяйство, в том числе своего мужа. Князь неплохой человек и боевой офицер. Но редкостный подкаблучник.
— Или ты узнал о причине вызова в столицу? — Екатерина Борисовна резко сменила тему. — Поэтому и устроил это непотребство?
— Клянусь, не знаю, зачем я понадобился императрице. Есть три причины. Первая — наши с Болотовым статьи в «Коммерсанте» и основание «Экономического магазина»[6]. Вторая — проект преобразования Дворянского банка и моя критика оного. Третья — основание совместно с Трубецким…
— Четвёртое, — перебила меня княгиня. — Её Величество выбрала тебе невесту — Марию Волконскую[7].
Я подозревал, но гнал подальше такие мысли. Несмотря на это, кровь ударила мне в голову, а лицо исказила гримаса злости.
— Отвернись, остолоп! — воскликнула тётушка по-русски, повернув меня к окну. — Ты сейчас похож на зверя, а не на человека. Прямо волк оскалившийся! Нечего людей пугать!
Делаю несколько глубоких вдохов, пытаясь привести нервы в порядок. Вроде я готов к такому повороту, но всё напрасно.
— Успокоился? Тогда повернись и поприветствуй Дашку. Ходит тут, всё выведывает! — прошипела последние слова обычно спокойная Екатерина Борисовна.
Мимо продефилировала статс-дама Дарья Салтыкова, одарившая нас лёгким кивком, будто королева. Водится за графиней подобное, высокомерие у мадам выше Гималаев. Она тоже моя родственница, но принадлежит к противоположному лагерю.
— Коленька! — произнесла тётя, когда фрейлина Екатерины прошла мимо. — Так нельзя! Я всё понимаю — дело молодое. И никоим образом тебя не осуждаю. Но связь с крестьянкой — это мезальянс! Вернее, нельзя выставлять подобные отношения напоказ. Пойми, такое поведение раздражает высший свет.
— Она не крестьянка, — спокойно отвечаю Екатерине Борисовне.
— Хорошо, крепостная! Чем же Анна тебя приворожила? Ведь ты не отступишь! Мне хватило одного волчьего оскала! Откуда в тебе это? Брр! — поёжилась тётушка.
— Любовь и душевный покой в расчёт принимаются? — задаю вопрос с улыбкой, уж слишком забавно сейчас выглядит княгиня.
Только Екатерина Борисовна не поддержала моего шутливого настроя:
— Господи, спаси и сохрани! — зашептала она.
[1] Häuptling — предводитель, вождь (племени), начальник (нем).
[2] Сражение при Кагуле — одна из ключевых битв русско-турецкой войны 1768–1774, состоявшаяся 21 июля 1770 года на реке Кагул, на юге современной Молдавии. В ней русская армия в 17 тысяч пехотинцев и несколько тысяч кавалеристов разгромила османов численностью 150 тысяч человек.
[3] Князь Василий Михайлович Долгоруков-Крымский (1722–1782) — российский военачальник. Во время русско-турецкой войны 1768–1774 гг. командовал русской армией, завоевавшей Крым; в память об этом получил победный титул «Крымский». Генерал-аншеф (1762).
[4] Николай Васильевич Цицин (1898–1980) — советский ботаник, генетик и селекционер.
Академик АН СССР (1939), ВАСХНИЛ (1938; в 1938–1948 вице-президент). Якобы основал Ботанический сад в Москве.
[5] Александр Семёнович Васильчиков (1746–1804) — один из фаворитов императрицы Екатерины II в 1772–1774 годах; коллекционер. По настоянию Орлова был отправлен в Москву.
[6] «Экономический магазин» — российский сельскохозяйственный журнал, выходивший в 1780–1789 гг. в Москве.
[7] Автор знает, что Мария Волконская умерла в 1765 году. Не забываем, у нас альтернативная история.
Николай Шереметев
Екатерина II
Григорий Потёмкин
Екатерина Борисовна Урусова
Интерлюдия
1
— Он отказался! Ты уж прости его, князь, — с нотками растерянности произнесла императрица.
На самом деле она была рада порывистому поступку графа. На то и был расчёт. И дело не только в попытке обуздать богатейшего человека страны, начавшего выходить из-под контроля. Это обычная месть отвергнутой женщины. Такое Екатерина не забывает и не прощает.
В кабинете владычицы России собралась та же компания, что и за карточным столом. Присутствовал и Шешковский. Куда ж без него?
Праздники отгремели, и можно заняться насущными делами, которые копились как снежный ком. Касательно обсуждаемой ситуации, то слова императрицы предназначались Волконскому.
Московский генерал-губернатор попытался сохранить невозмутимый вид, но безуспешно. Опытные столичные вельможи сразу почуяли вспышку злости, мелькнувшую в глазах князя. Все знали, что Михаил Никитич обожает вторую дочь, чудом выжившую после тяжёлой болезни десять лет назад. А ещё он очень хотел выдать Марию за Шереметева. Именно на этом императрица и строила интригу.
Но судьба добродетельной княжны, впрочем, как и строптивого графа, была вторична. Главная цель Екатерины — разрушение так называемой московской Фронды. После издания «Манифеста о вольности дворянства» множество благородных семей возвратились в Первопрестольную. За прошедшие годы они создали в Москве своё общество и даже с насмешкой посматривали на столичные события. Благо денег и влияния им хватало. Складывающаяся ситуация злила императрицу, прекрасно понимавшую шаткость своего положения. Если она смогла свергнуть мужа, то почему кому-то не попытаться устранить её?
Последней каплей в этой истории стало возвращение из-за границы молодого Шереметева, взбудоражившего обе столицы. Граф вроде ничего не замышлял против власти, однако его предложения, прожекты и поведение притягивали людей. С учётом безграничных финансовых возможностей возмутителя спокойствия обстановка становилась неуправляемой. Что ещё сильнее раздражало и пугало правительницу, осознающую невозможность изменить нынешние расклады. Но Николай Петрович сам дал повод, которым глупо не воспользоваться.
— Присаживайтесь, господа, — произнесла Екатерина, будто вспомнив о стоящих перед ней вельможах.
Только Потёмкин, пришедший на несколько минут раньше, уже занял кресло по правую руку императрицы.