Очень плохие вдовы

Однако теперь Хэнк не был в этом уверен. Или был. В том-то и проблема – он просто не знал. Но что он знал наверняка, так это то, что, когда Дэйва убили, от десяти миллионов их отделяли двенадцать недель. Без Дэйва им словно перекрыли кислород. Теперь главное – остаться в живых и оценить уровень угрозы. Вполне могло статься, что именно Падма натравила на Дэйва убийц. Хэнку нужно выиграть чуть больше времени. А значит, Падма не должна говорить с Пэм.
  
Прежде чем войти в зал приемов, Хэнк смахнул рукавом пот со лба.
– Вот вы где!
 
5. У всех них это есть
 
Раньше, когда Пэм Монтгомери задумывалась о своей жизни, она делила ее на две части – «до» и «после». До смерти ее родителей и после. В те дни она не особо размышляла о том, что собой представляет ее жизнь, но в конце концов эти мысли стали следовать за ней неотступно, и ее вехи для «до» и «после» сместились. Теперь ее жизнь разделялась так: до того, как Хэнк спустил все их сбережения, и после. До – когда ей не приходилось вырезать скидочные купоны и они могли позволить себе подписку на «Нетфликс». И после – когда пришлось переехать в этот убогий таунхаус в нескольких кварталах к востоку от домов ее подруг и оставить прекрасный дом, в котором она вырастила дочь.
Почти все в округе хоть раз бывали у Пэм и Хэнка на Глендэйл-авеню. Семьи приходили на вечеринки у бассейна, подружки – чтобы удобно расположиться на уютном диване у настоящего дровяного камина и посмотреть рождественское кино, выбирая между «Реальной любовью», «Светлым Рождеством» или «Отпуском по обмену». А супружеские пары собирались на их ежегодную новогоднюю вечеринку. Когда же на лужайке перед домом появилась табличка «Продается», Пэм начала возводить стену лжи: «Мы сокращаем потребление, двор слишком большой, да и вообще пора упрощать жизнь».
Они продали и диван, и стол, доставшийся ей от бабушки – столовой в таунхаусе не было, – а также с молотка ушли их огромная кровать и бильярдный стол. Мебель из кабинета они втиснули в гостиную, а кровать из гостевой комнаты – в свою спальню.
Пэм попыталась засунуть кухонный стол в уголок, где они завтракали, но в конце концов и его продала через интернет, а на замену купила стол за двадцать пять долларов. Она старалась на все смотреть позитивно – больше не надо беспокоиться о бассейне и его содержании, да и об украшении для каминной полки на Рождество тоже, раз уж не было самогó камина. Новый дом располагался в их старом районе, так что покупки она делала в привычном супермаркете, заправлялась на той же заправке, а до лучших подруг и вовсе было рукой подать.
Теперь только Марлен, Шализа, Нэнси и их мужья регулярно собирались на их кухне с потертым линолеумом. С ними Пэм не нужно было притворяться и держать лицо.
Вот и наутро после похорон Дэйва Пэм ожидала, что ее верные подруги придут на кофе – чтобы прийти в себя и разобраться, что, черт подери, происходит с Марлен. Пэм устроила грандиозную уборку. В конце концов, гордость у нее еще оставалась, да и лишних денег на клининг не было. В прежней жизни она складировала весь ненужный хлам в подсобке возле гаража. Но теперь, в таунхаусе в аренду, все входили и выходили через одну дверь – парадную. Пэм стояла у подножия лестницы, уперев руки в боки, и с отвращением смотрела на обувь Хэнка.
Когда она только познакомилась с Хэнком, тот жил с двумя приятелями в прокуренном полуразвалившемся доме на двух хозяев в центре, недалеко от колледжа. Дом был в таком плачевном состоянии, что, когда они решили пожертвовать диван в местное благотворительное общество, его не приняли. Тогда парни оставили его на тротуаре за домом, надеясь, что его заберут, но никто так и не позарился.
И в этом богопротивном доме соседи выстраивали всю свою обувь у стены на входе, словно то были спортивные награды на полке. Когда Пэм с Хэнком наконец съехались, она быстро искоренила эту привычку. «Ставь всю обувь в шкаф. Он для того тут и стоит», – сказала она тогда. Пэм могла обрести покой только в доме, свободном от хлама, и Хэнк, ради ее счастья, следовал ее правилам.
Но этим утром семь пар обуви Хэнка валялись там, где он их и сбросил: кроссовки, шлепанцы, туфли для гольфа, две пары мокасин, топсайдеры, туфли на выход… И что еще хуже, из этой обуви торчали пять пар грязных носков, и от этого зрелища у Пэм скрутило желудок. Ну кто так делает? Это надо же додуматься: стащить потные носки у двери и бросить их там, пусть хоть колом встанут, когда засохнут… Почему? Почему, Хэнк? И у Пэм был ответ. Вся эта куча обуви и грязных носков – очередное «пошла ты, Пэм».
Пэм открыла дверь шкафа и закинула туда шлепанец. Следующий полетел с большей силой. К тому моменту, как последний ботинок ударился о заднюю стенку шкафа, пот тек уже с нее ручьем.
– И тебя туда же, Хэнк, – пробормотала она.
* * *
– Служба была прекрасная. – Шализа обняла Марлен, когда они уже собрались у Пэм в ее патио. – Дэйв был бы счастлив узнать, что пришло так много народу его проводить. Да и сами поминки понравились бы.
– А если б устроили танцы, ему понравилось бы еще больше. Этот мужчина был словно рожден для танцпола. Ох, хорошо, что девочки увидели, как все любили их папу…
Марлен подтащила стул и устроилась в тени, пока они ждали Нэнси. Но Пэм не терпелось узнать подробности.
– Марлен, какого черта? Ты переезжаешь в Бока-Ратон?
После того как Шализа и Нэнси выложили эту новость на поминках, Пэм не находила себе места, жаждая узнать подробности, но Марлен была в эпицентре всеобщего внимания – все хотели пообщаться хоть минутку с вдовой. Когда они наконец остались одни, Марлен пообещала прийти утром и все рассказать, и Пэм это даже удивило – когда они прощались, Марлен казалась не убитой горем, а почти веселой, даже взволнованной.
Пэм уж и не знала, чего ожидать, когда Марлен легким ветерком проскользнула в ее кухню, но, надо признать, все же слегка удивилась при виде новоиспеченной вдовы при полном макияже, с укладкой – ей очень шел этот пучок, – на каблуках и в новеньком сарафане. А вовсе не в шортах и шлепках, с ее вечным хвостом.
А еще Марлен размахивала коробочкой французских макарунов – наверняка подарок от Сабрины Куомо – и бутылкой охлажденного шампанского, которую купила по дороге. Совсем не этого Пэм ожидала от горюющей вдовы, даже если ее усопший муж и бесил ее пять последних лет брака. Пэм прочитала довольно много о том, как пережить горе, и знала, что осуждение в таких случаях неприемлемо, но тут она вовсю была готова осуждать.
Вечно опаздывающая Нэнси наконец поприветствовала всех, едва войдя в дом, и Марлен заерзала на стуле, показывая на бутылку.
– Пэм, Пэм, открывай же… Шализа, тащи бокалы.
Нэнси прошла в патио через двор и аккуратно обошла дремлющего Элмера – ленивого старого пса, которого приютила Пэм. Элмер приподнял голову и пару раз постучал хвостом в знак приветствия.
И вот они вновь разместились за тем же столом, где недавно сидели вместе с Дэйвом, со слегка неуместным игристым. И Марлен начала:
– О, какое же это облегчение убраться подальше от всей этой родни! – Она изобразила унылую мину, а потом выпрямилась, улыбнулась, подняла бокал, усаживаясь поудобнее. – Наконец я могу быть сама собой! За нас!
Пэм, Нэнси и Шализа обменялись быстрыми взглядами и тоже подняли бокалы, хотя и с меньшим энтузиазмом, явно испытывая неловкость оттого, что они практически празднуют смерть Дэйва. Марлен принялась подливать себе в бокал еще игристого, и в этот момент Элмер выскочил из патио и помчался к кустам позади участка. Пораженная Марлен чуть не выронила бутылку, пролив немного шампанского.
  
– Вот уж не знала, что Элмер может так быстро бегать, – засмеялась она.
– Бегать? – отозвалась Шализа. – Я не знала, что он вообще двигаться умеет.
– Наверно, кролика увидел, – объяснила Пэм. – Может, потому его и назвали Элмер… Ну, как Элмер Фадд [6].