Культурные истоки французской революции

Когда, начиная с 1737 года, Королевская академия живописи и скульптуры стала регулярно раз в два года проводить выставки в Квадратной гостиной (Салоне) Лувра, это привело к таким же последствиям {261}. Салоны делают произведения искусства доступными для широкой публики. Помимо узкого кружка ценителей (состоящего, как и в музыке, из меценатов и теоретиков) {262}, за четыре — пять недель, что длится выставка, Лувр успевают посетить толпы любителей искусства. Если предположить, что каталог, который Академия издает к Салонам (в нем указаны имена художников, сюжеты картин и, в случае необходимости, дано «объяснение»), покупает каждый второй посетитель, то окажется, что в конце 50-х годов Салоны посещали как минимум пятнадцать тысяч человек, а в 1780 году — больше тридцати тысяч {263}. Такое многолюдное мероприятие вызывает волну критики: газеты публикуют отчеты, пасквили и памфлеты, часто анонимные и указывающие вымышленный адрес типографии, критические заметки присутствуют и в рукописных журналах (таковы обзоры Салонов 1759-1771 гг., написанные Дидро для «Литературной корреспонденции» Гримма, а затем Мейстера, которая распространялась в Европе среди полутора десятков подписчиков знатного происхождения). Таким образом создается пространство, где, с одной стороны, могут сталкиваться противоположные эстетические взгляды и где, с другой стороны, наиболее авторитетным из них при оценке произведений оказывается мнение публики — или то, что за него выдается. Выставки, которым покровительствует главный королевский зодчий, которые проходят под наблюдением одного из членов Академии и неукоснительно соблюдают иерархию академических рангов и живописных жанров, приводят, как ни странно, к открытой полемике по вопросу о задачах живописи и художественной манере.
Это публичное столкновение было чревато утратой прежними авторитетами диктата в области вкуса, разрушением сложившихся репутаций, крушением привычной иерархии. Отсюда стремление Академии более пристально следить за Салонами. В 1748 году было учреждено жюри, в которое вошли члены и профессора Академии. Им было поручено отбирать произведения академиков и признанных мастеров, достойные всеобщего внимания. Отбор ведется очень строго: до конца Старого порядка число допущенных художников не достигает пятидесяти, а число выставленных полотен редко превышает 200. Тревога организаторов выставок отражает тревогу самых преуспевающих художников перед лицом института, который может изменить предпочтения заказчиков и тем самым лишить их покупателей. Секретарь Академии Кошен попытался в 1767 году обуздать критику, обязав авторов подписывать свои статьи, но это не помогло. При всей своей ограниченности Салоны формируют новый принцип признания художников — на смену академическому обсуждению при закрытых дверях приходит открытая дискуссия, где сталкиваются противоположные мнения и где каждый волен дать оценку тем или иным произведениям, руководствуясь собственным вкусом.
  
  Политизация публичной литературной сферы  
 
Создание публичной литературной сферы, которая опирается на различные формы интеллектуального общения и на появившийся рынок произведений и критических суждений, сильно повлияло на художественную практику, ставшую публичной и со временем очень политизировавшуюся. Как мы говорили в первой главе, эту политизацию можно понимать двояко. Огюстен Кошен считает добровольные объединения людей XVIII века (клубы, литературные общества, масонские ложи) лабораториями, где изобретается и проверяется на опыте «демократический» тип общения, предвосхищающий тип общения якобинцев. Таким образом, над сословным обществом и общинами, без всякой связи и соперничества с ними, образуется политическая сфера, которая основывается на принципах, полностью противоречащих тем, на которых зиждется монархическое государство: «Реальное общество создало вне монархии, отдельно от нее, другую сферу — сферу политической жизни. В этой новой сфере точкой отсчета являются не некие общности людей, а отдельная личность, в основе ее лежит такая зыбкая вещь, как общественное мнение, которое вырабатывается в кофейнях, салонах, в масонских ложах, в различных “обществах”. Хотя эта сфера и не включает в себя весь народ, ее можно назвать демократической, чтобы подчеркнуть, что связи между личностями здесь образуются “внизу” и связующие линии располагаются горизонтально, на уровне, где общество Дробится, где один человек равен другому человеку» {264}. Даже если эти личности, как правило, заявляют о своем почтении к государю и уважении к прежним ценностям, новые формы интеллектуального общения, судя по всему, самим своим появлением расшатывают устои традиционного порядка.
 
Но можно понимать процесс политизации и по-другому — как применение критического рассуждения не только в области литературы, но и во всех других областях общественной жизни, и критика эта не признает над собой ничьей власти. Обеспечивая поддержку и регулярность публичному пользованию разумом, широкое распространение печатного слова, равно как и рост числа инстанций, осуществляющих эстетическую критику, приучило людей судить обо всем самостоятельно; они поняли, что должны свободно оценивать произведения и идеи и что общее мнение складывается в борьбе мнений отдельных личностей. Все это способствовало тому, что исчезло разделение на истины, которые нужно принимать на веру, и законы, которым нужно беспрекословно подчиняться, с одной стороны, и утверждения, которые человек имеет право поставить под сомнение. С обретением привычки к критике ни одна область мысли и деятельности, даже таинства религии и государственные тайны, не могут избежать свободного изучения.
«Наш век есть подлинный век критики, которой должно подчиняться всё. Религия на основе своей святости и законодательство на основе своего величия хотят поставить себя вне этой критики. Однако в таком случае они справедливо вызывают подозрение и теряют право на искреннее уважение, оказываемое разумом только тому, что может устоять перед его свободным и открытым испытанием» {265}. Эта мысль Канта, высказанная в предисловии к первому изданию «Критики чистого разума» 1781 года, четко прослеживает путь развития, в ходе которого политическая власть была вынуждена постепенно подчиниться суду суждения и приговору разума. Во Франции, как и в других странах Европы, этот сдвиг, уничтожающий резкое разделение, которое было установлено абсолютизмом, между внутренним чувством, руководимым индивидуальным сознанием, и государственными соображениями, диктуемыми абстрактными принципами, не имеющими ничего общего с общепризнанной моралью, в большой степени обязан успехам двух главных общественных формаций: Литературной Республики и франкмасонства.
  
  Тайная свобода, тайна свободы: франкмасонство  
 
Масонское общество заслуживает особого внимания, потому что является самым многочисленным из новых интеллектуальных сообществ: в 1789 году во Франции насчитывается около 50000 масонов — это означает, что в тех слоях городского населения, которые допущены в ложи, их членом был каждый двадцатый {266}. Первая ложа была создана в Париже около 1725 года английскими эмигрантами, затем масонство стало постепенно распространяться. Активнее всего оно расширяло сферу своего влияния в 1760-е годы, то есть в самый момент организационного кризиса, который потряс Великую ложу Франции (и привел к созданию в 1773 г. Великого Востока Франции), а затем в 1780-е годы, когда каждый год создавалось от 20 до 40 новых отделений. Жизненная сила и экспансия масонов, не поколебленные ни внутренними разногласиями, ни соперничеством более тесно связанных с политикой обществ, которые появились в 1780-е годы, привели к тому, что накануне Революции один только Великий Восток объединял 635 лож {267}.