Журнал «Рассказы». Темнее ночи

А сейчас – никакого крика. Горло сковало холодом, и Рута с трудом выдавила:
– Тебе было очень больно?
– Да что ты, Рута! – Хелика звонко рассмеялась. – Когда Шубки пришли, меня уж там не было.
– Где не было? – нахмурилась Рута. – На опушке?
– В моем теле. Настоящую боль – ее только душа ощущает. А телу без нее ничего не страшно. Стала я как безвольная куколка. Не живая, не мертвая. Потому-то Шубки так раскуражились: все делали, что могли, чтобы я в чувство пришла. Чтобы закричала, заплакала. Они любят, когда так.
  
– А куда ж она делась, твоя душа? – Рута знала ответ, а все же спросила.
– Вылетела, как птичка, а Царюшка поймал и себе забрал. Я, как в лес вошла, сразу гребешком расчесалась. Вот он и пришел за мной.
– А за мной, получается, не явился. Тебя отправил. Почему?
Рута и тут знала ответ: приглянулась ему Хелика – чистая душа. Ни словом, ни делом в жизни никого не обидела. Да и в сказки верила. Как такую не забрать?
– Царюшка меня не посылал. Я сама пришла. Чтобы побыть с тобой, пока все не кончится. – Подруга потупила пустые глазницы. – Я уж его и так и сяк за тебя просила…
– Значит, меня… – С языка чуть не соскочило «точно-точно нельзя забрать?», но Рута в последний момент воспротивилась: – Меня и не надо. Не хочу быть безвольной, когда встречу Шубок. У меня другой путь.
– Вот и Царюшка так говорит, – улыбнулась Хелика.
– Только мне дойти надо. Дотянуть. Поможешь?
Подруга подошла вплотную – пахну́ло мхом, прелым оврагом, густой смолой – и закинула Рутину руку себе на плечо. Сразу легко стало. Яд будто застыл в крови, и смерть замедлила шаг.
Лунный свет щедро облил Хелику, и теперь Рута разглядела: не такой подруга была, какой ее нашли в лесу после свадьбы с Шубками, и не такой, какой Рута хотела запомнить ее. Поселились в глазницах болотные огоньки, тело обросло мхом и цветами – точно бархатом с вышивкой. Покрывали шею, словно ожерелье, раковины улиток. Свешивались с венца, сплетенного из веток, бурые ольховые сережки. Царюшка любил свою Хелику. Баловал. Рута видела это.
У нее сделалось спокойно на сердце, почти радостно. Некоторым девочкам лучше с головой уходить в сказки – так и случилось с подругой. Что бы стало с ней, выживи она после свадьбы? Вероятно, родила бы дитя. Если мальчика – отдала б, как положено, на воспитание братии. Если девочку – ждала б с содроганием дня, когда Шубки придут сговариваться о свадьбе. Хелика стирала бы, штопала, работала в огороде, растила и забивала скотину, болела, пила бражку, болела бы все сильнее, пила бы все чаще и думала, постоянно думала: кто придет за ее дочерью, за кем явится ее сын?
Возможно, однажды она добавила бы в тесто, заготовленное для свадебного хлеба, десяток-другой подморенышей. И себе бы оставила – чтобы уйти вслед за дочерью. Не сделала ли так матушка?
– Хелика, а еще есть кто-нибудь? – прошелестела Рута.
– О ком ты?
– Ну, кроме твоего Царя. Диавол, может? Или Бог?
– Про Бога не знаю, это ты мне потом расскажешь. – Подруга улыбнулась, направив на Руту глаза-огоньки. – А диавол есть. Я помогу тебе с ним встретиться. Будь готова.
Рута кивнула и прижала к себе корзину. Ноги выделывали петли, все норовили пуститься в пляс вместе с деревьями, но Хелика держала и вела вперед. Подруга знала, куда идти, и Рута полностью доверилась ей. Хлебец, выглянув из-под полотенца, затянул песню – что-то о возвращении на ржаное поле. Знал – для него тоже скоро все кончится.
Рута не чувствовала страха, потому что не чувствовала одиночества. С ней были и говорящий Хлебец, и Хелика. А может, еще кто-то. Да, кто-то еще точно был. Рута поглядела на небо – и тут началось.
Сперва она услышала их и только потом увидела. Серые Шубки соткались из воя, смеха, ругани, гиканья, отрыжек и топота. На плечах – волчьи шкуры. На поясах – топорики и ножи. Бороды, у многих с сединой, топорщились, словно вздыбленный мех. Увидав Руту, братья окружили ее. Покамест не приближаясь, они рассматривали и обсуждали невесту – негромко, с хохотками, передавая по кругу бутыль с мутной бражкой.
Рута мягко высвободилась из объятий Хелики и шагнула вперед. Взялась было посчитать, сколько братьев явились на свадьбу. Сбилась на седьмом.
Наконец один вышел вперед. Высокий, нестарый, с тонким лицом и толстым брюхом. Сжав Рутино плечо, он подтянул ее к себе и уткнулся в ложбинку на шее. Нос был холодный, влажный – не отличить от псиного. Громко втянув запах, Шубка прошептал – только для себя и для нее, не для других братьев:
– Такая же молоденькая и сладкая, как прошлогодняя Синеглазка. Да вот кровушка у тебя, видать, погорячее. Проверим.
«Вот он, диавол», – поняла Рута и тотчас разглядела маленькие рожки над вдовьим мысом.
Не выпуская ее плеча, диавол запустил свободную руку под полотенце и вытащил Хлебец. Рута бросила на него взгляд: глаза, рот – все исчезло. Жито как жито, ничего подозрительного, только бок надломлен. Стало немного жаль, что не успела попрощаться с попутчиком.
Диавол поглядел на хлеб и поморщился. Пальцы, сжимавшие плечо, пауком заползли на шею. Сдавили.
– Надкусанное не жру, – полыхнули чернь-глаза.
Рута вздрогнула и впервые в жизни взмолилась: «Господи, пожалуйста, пусть диавол не растопчет его, не выбросит его, не…».
– Так давай сюды, брат мой. – К свадебному угощению протянулись скрюченные стариковские руки. – Вам, молодчикам, лишь бы с девками кувыркаться. Никакого уваженья к традициям. О, с грибцами!
Хлеб упал в подставленные морщинистые ладони.
Шаркая и бормоча, старик ушел в тень. Оттуда по-прежнему неслись пьяные выкрики, похожие на лай, но никто больше не приближался. Похоже, старик был слишком голоден – потому и решился подойти.
– Придется тебя наказать, невестушка, – пропел диавол. – Хлеб испортила, напросилась. – И швырнул Руту оземь.
Мягко, бережно приняла листва. Ни веточка в спину не вонзилась, ни камень под голову не подвернулся. Будто кто-то расчистил и взбил лесную подстилку.
Тяжесть чужого тела придавила к земле. Рута сглотнула слюну, ставшую сухой и колкой, как хвойные иголки. Не угроза напугала ее, и не удар, и не то, что диавол уселся сверху – ни вдохнуть, ни шевельнуться. Он не отведает хлеба – вот что страшило больше всего. А до голенища, где припрятан нож, ей теперь не дотянуться.
Лицо покрыла испарина: то ли от внутреннего жара, то ли от горячего диавольского дыхания. Смрадное, едкое, оно отравляло не хуже яда. Желудок скрутило от боли, напоминая, что время на исходе. Диавол зашуршал ее юбками.
Кто-то взял Руту за руку. Скосила глаза: Хелика. Как и обещала, подруга осталась до конца. Вначале ее прикосновение было нежным и удивительно теплым, почти живым, а мгновение спустя пальцы стали холодными и твердыми. Пальцы ли? Рута сжала кулак.
– Преломим же хлеб, братья! – прокричал старик, и Серые Шубки поддержали его нестройным воем.
Зачавкали, запричмокивали. Матушкина выпечка пришлась братии по вкусу.
Растянув уголки рта, Рута от всей души прошептала:
– Угощайтесь.
Диавол замер и уставился на нее. Вспыхнула в глазах злая догадка, но лезвие ножа быстро погасило ее. Пронесся по лесу крик, хлынула кровь на Рутины щеки, но она уже ничего не слышала и не видела. Рута летела – прямиком в ту сказку, которую заслужила.
 
Не имей дела с Хозяйкой Рыб
 
Алексей Провоторов
 
«Не имей дела с Хозяйкой Рыб, если тебе нечего ей подарить».
Старая истина, каждый не раз слышал её, или читал, или изрекал сам, с видом мудреца.
Мы спешились минуту назад, замученные кони упали на влажный песок. Пахло солью и далью.
  
«Не смотри долго на Хозяйку Рыб, иначе она будет стоять перед глазами до конца дней. И конец этот может быть недалёк».
Солнце садилось, тонуло в море, как раненый зверь, закат кровью разливался по сизой воде, пена казалась золотом. Море толкало золото на берег и загребало обратно. Хозяйка Рыб стояла в воде, не ступая на сушу; её конь не вынимал копыт из прибоя, мокрый, черный, лоснящийся, он имел форму только спереди, а сзади смолой утекал в воду. Скалил загнутые зубы. Он выглядел как глубоководная рыба, вышедшая на берег. Известно, что в толще вод он имеет другую форму. Известно так же, что он быстрее любого другого существа в море, даже рыбы-парусника. Ты ни за что не уйдёшь от Хозяйки Рыб.