Журнал «Рассказы». Темнее ночи
Ночью, когда Дмитрий встал в туалет, черный кот, которого в итоге окрестили Барсиком, бесшумно вошел в спальню. Запрыгнул на кровать, занес над головой Маши лапу и выпустил когти.
За два года скитаний ему удалось открыть в себе любопытные способности. Оказалось, что переданная домовым добрая сила не только подарила ему десятую жизнь да сохранила воспоминания о прежних воплощениях, но еще и наделила даром тактильного контакта с навьями.
Когти вспороли злыдня, точно гнойный пузырь, и тот растекся по подушке, а потом и вовсе исчез.
Барсик вернулся на кухню еще до того, как Дмитрий закончил внутренний спор: опустить стульчак или оставить поднятым назло Маше?
Маше проснулась совсем другим человеком. Улыбчивая, милая, ласковая.
После завтрака Барсик сидел в прихожей и наблюдал, как они занимались на столе сексом. Смотрел и по непонятным для него причинам не мог отвести глаз.
Потом его познакомили с Русланчиком. Разрешили обнюхать и даже потереться. Ребенок довольно агукал.
Выходя из спальни, Васька заметил какое-то движение в колыбельке, но не сменил маршрута. Лишь когти застучали по полу и на загривке чуть приподнялась шерсть.
Когда хозяева будут кормить Русланчика на кухне, он сюда еще вернется.
Касатики
Татьяна Верман
Машину подбрасывало на проселочной дороге, мотало из стороны в сторону, как корабль в бурю. Яна даже клацнула зубами, когда они ухнули в очередную колдобину. Желудок болезненно сжался, рот наполнился слюной с привкусом кофе и желчи. Ее всегда укачивало, но непрекращающаяся тряска рисковала избавить Яну от съеденного на заправке хотдога.
– Я сейчас умру, – простонала она.
– Салон мне не заблюй. – Антон вытащил из подлокотника мятные конфетки, из тех, что болтаются в машине, пока намертво не слипнутся с выцветшим от времени фантиком, и, хохотнув, протянул Яне: – На, пососи. Потерпи, скоро уже.
И правда, через пару минут ухабистая грунтовка свернула налево, и по обе стороны дороги стали появляться заброшенные дома. Выгоревшие на солнце, с чешуей облупившейся краски, они укоризненно таращились на незваных гостей темными провалами разбитых окон. Молчаливые, угрюмые, навсегда утратившие пламя домашнего очага и саму цель и смысл своего существования.
Изба Антохиных стариков выглядела чуть бодрее: поблескивала целыми стеклами, кичилась поросшей мхом крышей. Ворот на участке не было, только узкая калитка, повисшая на одной петле, так что машину притерли поближе к покосившемуся забору и оставили на дороге. Из приятной прохлады кондиционированного салона Яна нырнула во влажный жар июльского дня. От радостного волнения перехватило дыхание. Она хотела взять Антона за руку, но тот уже одолел скрипучую калитку и зашагал вглубь участка.
Бабушку Елизавету Львовну нашли рядом с курятником.
На шаги она не обернулась. Отточенным, доведенным до автоматизма движением швырнула связанную за ноги курицу на колоду и тут же обрушила сверху тесак. Плеснуло красным. Янин испуганный вскрик утонул в пронзительном визге обреченной птицы. Еще один удар оборвал предсмертные хрипы, с колоды в пыль скатилось что-то маленькое. Яна судорожно вздохнула и зажмурилась, а когда снова открыла глаза, Елизавета Львовна уже деловито подвешивала обезглавленную тушку на вбитый в стену курятника крюк. Кровь из раны на шее гулко капала в подставленное ведро.
Радостное предвкушение будто половой тряпкой стерли, на Яну опять накатила тошнота. «Зря мы приехали, – вдруг подумалось ей. – Зря я настояла». Дурное предчувствие скрутило внутренности в тугой ком.
– Ба, привет! – окликнул старушку Антон.
Та обернулась, и Яна вздрогнула от неожиданности: морщинистое лицо пересекали свежие брызги крови.
– Дернулась, зараза, – проворчала Елизавета Львовна. – Отвернула голову, дура такая, с первого удара зарубить не получилось, уделала меня всю. – Она размазала алые капли по лицу и тут же потянула к Антону губы. Он послушно наклонился, бабушка влажно клюнула его в щеку, оставив над щетиной смазанное пятно куриной крови. – Ну, здравствуй, внучек. Что-то вы рано, мы вас позже ждали. К столу еще ничего не готово.
– Ничего, мы не голодные. А деда где?
– В доме, отдыхает. На спину все жалуется, почти не встает. Кабы не издох. – В голосе не прозвучало ни намека на беспокойство или страх, только раздражение, будто смерть мужа стала бы досадной неприятностью, не более того. Старушка покачала головой и наконец повернулась к Яне, вперив в нее цепкий взгляд льдисто-голубых глаз. – Тощая-то какая, смотреть страшно.
Яна застыла, вежливая улыбка так и примерзла к губам. Она беспомощно оглянулась на Антона. «Я же тебе говорил», – ясно читалось на его лице.
– Ба, не начинай. Это Яна, невеста моя. – Антон приобнял девушку за плечи. – Янчик, это Елизавета Львовна, моя бабуля.
– Здравствуйте, рада знакомству.
Слова прозвучали заученно, фальшиво-радостно, будто Яна здоровалась с кадровиком на собеседовании, а не с единственной родней жениха. Сказала – и тут же замерла оленем в свете фар: что делать дальше? Обнять, поцеловать в щеку? Может, просто неловко махнуть рукой? Елизавета Львовна внушала ей смутное беспокойство, и хладнокровно забитая курица была здесь совершенно ни при чем – в конце концов, для деревенских дело обычное, даже обыденное. Нет, виной была сама старушка. Прорезь рта, будто лишенная губ, придавала ей сходство со змеей. Сгорбленное годами тело казалось уловкой, обманкой – в костлявой фигуре ощущалась скрытая сила.
Старуха снисходительно потрепала Яну по щеке. Шершавые пальцы царапнули кожу, как наждачка.
– Невеста, значит. – Она цокнула языком, покачала головой, добавила: – Зови меня бабой Лизой, – и, не оглядываясь, заковыляла к дому.
* * *Внутри изба оказалась ровно такой, как ожидала Яна: бревенчатые стены украшали вышитые тканевые полотенца, на окнах колыхался пожелтевший тюль; глаза приковывал большой красный угол с жутковатыми растрескавшимися иконами. Почти в самом центре горницы стояла здоровенная печка. Яна никогда раньше не была в деревне и настоящую русскую печь тоже видела впервые. Громоздкая серо-белая громадина в угольных подпалинах внушала благоговейный трепет. Яна осторожно прикоснулась к шероховатому боку и ощутила укол разочарования – холодный. Ей хотелось забраться на лежанку и ощутить приятный жар спиной, хоть на миг почувствовать себя частью многовековой традиции. Но закрытая заслонка напоминала прикрытое веко дремлющего чудища – печь впала в спячку. Или погибла?
Яна вдруг поняла: уютную деревенскую реальность уродовали аляпистые заплатки современности. В углу горницы обнаружилась плита, присосавшаяся к красному газовому баллону, а рядом, на грубо сколоченном столе, поблескивала серебристыми боками новенькая микроволновка. Антон давно оставил попытки вывезти стариков в город – да и, если быть совсем честным, так ли уж он этого хотел? – поэтому старался откупиться от чувства вины техникой и другими полезностями. Так во дворе появилась колонка, а в доме – маленькая, но вполне сносная плазма. Единственное, на что ни в какую не соглашалась баба Лиза, так это на осовремененный туалет с септиком. На заднем дворе особняком стояла тесная вонючая кабинка с прорубленным в потемневших досках окошечком-ромбиком.
– Не вздумайте выходить из дома ночью, – сказала старушка, когда на улице стемнело. – Я оставила в сенях отхожее ведро.
Петр Алексеевич внезапно ожил и не то застонал, не то заскулил. За весь вечер дед не проронил ни слова – даже когда Антон представил ему невесту, тот лишь молча кивнул и сразу отвернулся. В мутных глазах старика вечно стояли слезы; двигался он медленно, явно превозмогая боль, и за ужином едва мог удержать ложку распухшими узловатыми пальцами. Иногда он проносил еду мимо рта. Ошметки вареных овощей повисали на седой всклоченной бороде, и тогда Елизавета Львовна ловко вытирала подбородок мужа застиранной салфеткой. Яна почему-то решила, что дед немой; она сразу представила, что в глубине стариковского рта ворочается обрубок языка, весь усыпанный язвочками и мелкими нарывами. Тем неожиданнее стало его протяжное жалкое хныканье.