Когда дует правильный ветер (ЛП)

— Идеально, — говорит она, и в её голосе слышится лёгкий сбой дыхания, когда я помогаю ей сесть на пассажирское сиденье. Мои ладони ложатся на её талию, пальцы скользят по коже, когда я пристёгиваю ремень.
Я наклоняюсь ближе, достаточно, чтобы украсть поцелуй — медленный, тягучий, с привкусом желания. Касаюсь языком её нижней губы, наслаждаясь мягкостью, теплом, тем, как она замирает подо мной.
  
Когда отстраняюсь, её глаза затуманены, дыхание сбито, губы чуть приоткрыты, будто она не хочет отпускать этот миг. Я задерживаюсь — на грани того, чтобы снова притянуть её к себе, но всё-таки закрываю дверь.
— Какую пиццу хочешь? — спрашиваю, садясь за руль и давая себе секунду, прежде чем взглянуть на неё. — Я позвоню, сделаю заказ.
Она моргает, будто вспоминает, как говорить.
— Хм. Я ем почти всё. Выбирай сам. Только без рыбы. Рыбе вообще не место в пицце.
Я усмехаюсь. — Вот тут я с тобой полностью согласен.
Через полчаса мы уже у меня, с двумя коробками. Одна — простая, чтобы ей точно понравилось, вторая — моя любимая, рискованная. Любопытно, решится ли она попробовать.
— О боже, ты купил Бисти кошачий замок? — визжит она, заметив кота, развалившегося на верхнем ярусе новой когтеточки.
— Ага, но от этого он не стал меньшим засранцем, — бурчу я, хотя раздражения в голосе нет.
— Перестань, — говорит она, бросая на меня укоризненный взгляд. — Он прелесть и совершенство, и ошибок не делает.
— Скажи это подлокотнику моего кресла, из которого теперь торчат нитки, — ворчу я, но она уже не слушает, чешет кота за ухом.
Я качаю головой. У неё слабость к этому пушистому демону — и неудивительно. Достаю тарелки и стаканы, раскладываю пиццу на кухонном острове.
Она подходит, усаживается на высокий стул, устраивается с котом на коленях.
— Так, — наклоняется вперёд и заглядывает в коробку. — Маргариту я узнала и уже люблю. А это что за ужас?
— Моё любимое, — отвечаю. — Чёрный пудинг, хаггис8 и копчёный сыр.
Её лицо вытягивается — и это чертовски забавно.
— Не переживай, пробовать не обязательно, — успокаиваю я. — Это не для всех.
— Да я попробую, — говорит она. — Но что-то мне подсказывает, что маргарита победит.
Я подаю ей кусок. Она изучает его так, будто он вот-вот взорвётся, потом осторожно откусывает. Наши взгляды встречаются — и я слишком пристально слежу за тем, как она глотает.
Затем она морщится.
Хватает бутылку виски, словно это её спасение, делает большой глоток. — Фу-у-у. Да, оставлю это тебе, — сипло выдыхает она. — Не скажу, что в восторге.
Я едва не расхохотался. — Так и думал. Но, должен признать, наблюдать за этим было крайне занимательно.
Она бросает в меня взгляд, острый, как лезвие. — Подожди, я ещё придумаю что-нибудь мерзкое для тебя.
Я приподнимаю бровь. — Я определенно с нетерпением жду этого.
Мы едим, болтаем — легко, без напряжения. Просто разговоры между укусами и смех, который появляется сам собой. Детские истории, фильмы, о которых мы потом наверняка поспорим, и, конечно, вечная дилемма — ананас в пицце.
— Я думала, моя зависимость от картошки фри станет поводом для расставания, но ананас в пицце, Нокс? — говорит она, с преувеличенным разочарованием.
Я, смеясь, подыгрываю. — Это сладкое и солёное в идеальном балансе. Что тут не любить?
Она хмурится, глаза прищурены.
— Не знаю. То ли это кулинарное место преступления, то ли фруктовый салат, сошедший с ума — выбирай сам.
Мы оба смеёмся, и это странно — будто мир слегка накренился, сдвинулся с оси. Я не уверен, что он когда-нибудь вернётся обратно. Так теперь всегда будет? Жизнь, разделённая на «до» и «после» неё?
До Джульетты всё было просто и предсказуемо. Я знал, что будет дальше. А теперь… теперь я здесь, ловлю такие моменты. Смеюсь из-за какой-то чёртовой пиццы — и это почему-то лучший момент дня.
Я снова смотрю на неё. Я не собирался никого впускать. Не думал, что смогу.
Но вот она здесь.
Она спрыгивает со стула и начинает убирать со стола. — Сиди. Скажи только, где у тебя контейнеры, я уберу остатки в холодильник.
Она двигается по кухне, будто делала это сотню раз. Без колебаний, без лишних вопросов. Уверенно. Умеючи. На долю секунды меня пронзает мысль — её место здесь.
Я пытаюсь загнать её поглубже, туда, где она не разбудит того, что я не готов называть, но мысль цепляется. Я стою, как дурак, не зная, что делать, потом отворачиваюсь, беру бутылку и наливаю нам ещё.
Я несу бокалы в гостиную, ставлю на кофейный столик и опускаюсь на диван. Подушки мягко пружинят, но мысли не двигаются. Они всё там же, в том пространстве, которое она заполняет, даже не стараясь.
Через минуту она скользит рядом, устраиваясь у меня под боком с мягким, довольным вздохом. Её голова ложится мне на плечо, и я замираю на миг, чтобы успеть почувствовать это.
Тишину. Спокойствие. Её.
Я и не знал, как мне не хватало её смеха, заполняющего мою кухню, или того, как легко её тело устраивается рядом с моим. Она делает этот дом более домашним, чем он когда-либо был.
Я сглатываю, грудь ломит от слов, которые не знаю, как сказать. Слишком много, слишком быстро. И в то же время — недостаточно. Она придвигается ближе, и рука сама собой обнимает её крепче.
— Ну что, — говорю я, — напомни, что вы с Бри планируете на ближайшие дни.
Она начинает рассказывать о поездке в Эдинбург, её слова срываются всё быстрее, чем больше она увлекается. В её голосе столько возбуждения, что я сам начинаю ловить её настроение. Я мог бы потерять счёт времени, просто слушая её.
— Вам понравится, — говорю я. — Эдинбург потрясающее место. Кажется, я буду скучать по тебе.
Я говорю это не в шутку. Я так привык видеть её рядом, даже не замечая, как это стало частью моей рутины. Не знаю, как будет, когда она уедет.
Она поднимает голову с моего плеча, её взгляд цепляется за мой — тот самый взгляд, который я уже слишком хорошо узнаю. Между бровей появляется складочка, будто она пытается понять, шучу я или говорю серьёзно.
— Правда?
Я киваю. — Ага, буду.
Её глаза задерживаются на моих дольше обычного.
— Думаю, я тоже буду скучать по тебе, — шепчет она едва слышно. И вдруг между нами повисает невысказанное признание, которое не нужно кричать, чтобы почувствовать.
Не знаю, то ли это вес её слов, то ли то, как она смотрит на меня, будто видит больше, чем я хочу показать, но притяжение между нами теперь слишком сильное, чтобы оттолкнуть.
Я протягиваю руку, заправляю выбившуюся прядь волос за её ухо, кончиками пальцев касаясь щеки. Её дыхание сбивается. Моё — тоже.
Я наклоняюсь к ней, словно подхваченный гравитацией, не в силах остановиться. Пространство между нами сжимается, и я замираю, так близко, что чувствую её дыхание на своих губах. Ещё секунда — и я потеряю ту нить, за которую держусь.
  
Глава двадцать восьмая
 
Джульетта
Мои мысли снова и снова возвращаются к каждому моменту, что мы провели вместе, к каждому, как к навязчивой мелодии, от которой невозможно избавиться. Его глубокий смех заполняет пространство, делая его легче, почти невесомым. Его зелёные глаза всегда находят мои, втягивая меня без всяких усилий. И слова, которыми он окутывает, словно кто-то, кто уже знает меня лучше, чем я сама себя, тянут глубже, чем я думала возможно.
Я никогда не чувствовала ничего подобного. Этой… боли, что расползается по груди при одной мысли о том, что мы разлучимся, пусть даже всего на несколько дней. Это почти невыносимо. Но ведь это не может быть любовью, правда? Слишком рано.
  
Он мягко касается моих губ своими. Сомнения, неуверенность, трещины, которые я так старательно склеивала, исчезают, оставляя что-то целое, совершенное. Мои пальцы вцепляются в ткань рубашки Нокса, будто только это удерживает меня в реальности.
Всё остальное исчезает. Остаётся только жар его поцелуя и головокружительное чувство — растворяться в нём.