И сгустился туман. Книга 2. И забрезжил рассвет

– Мадам, можете быть уверены: в интересной компании у вас здесь недостатка не будет, – с энтузиазмом тараторит он. – В «Белом утесе» кого только не встретишь! К примеру, всего десять минут назад мне пришлось объясняться с одним доктором, который очень хотел ознакомиться со списком наших постояльцев. Я, понятное дело, отказал ему, ведь мы строго блюдем конфиденциальность гостей.
  
– С чего бы ему вдруг понадобился список ваших постояльцев? – недоумевает баронесса.
– Видите ли, у нас нередко останавливаются весьма важные персоны. Например, на прошлой неделе здесь гостил один знаменитый тенор – наверняка этот человек надеялся завести знакомство с кем-нибудь подобным. Хотя, насколько я понял, его интересовали гости иноземной наружности. Не просто те, кто имеет иностранный паспорт, но такие, кто и выглядит необычно. Имеет экзотическую внешность. Не правда ли, странно?
При виде моей оливковой кожи и темных раскосых глаз служащий торопливо кланяется.
– Мы рады принимать у себя посланцев всех народов! – подобострастно восклицает он. – Для нас все люди одинаковы.
Я поворачиваюсь к баронессе и сама удивляюсь, отчего мысль о каком-то там докторе, задающем странные вопросы, ввергает меня в такое замешательство.
– Желаю спокойной ночи, баронесса.
– Мы разве не увидимся с вами за ужином?
– Ах да. Наверное.
Вслед за двумя мальчиками-носильщиками я поднимаюсь по лестнице, радуясь возможности оказаться наконец в тишине и одиночестве. Я старательно внушаю себе, что для врача нормально интересоваться другими постояльцами. А мое беспокойство объясняется просто: я всего лишь тоскую по своей прошлой жизни.
Должно быть, именно поэтому я так много и часто думаю о Мине, Артуре и Квинси. И неудивительно, что, услышав про любопытного врача, сразу вспомнила о докторе Абрахаме Ван Хелсинге. Совсем недавно этот незаурядный человек, умный и проницательный, ворвался в фамильную усыпальницу Вестенра с целью уничтожить меня. Да и теперь, не сомневаюсь, Ван Хелсинг, подобно Квинси, горит желанием умертвить меня. Но он сейчас наверняка находится у себя дома в Амстердаме, а не в этом залитом дождем приморском городке, охотясь за женщиной, которая, по его убеждению, является нежитью.
К тому моменту, как мы добираемся до моего номера, мальчишки-коридорные, которые волокут чемоданы, уже натруженно сопят. Я не скуплюсь на чаевые и со вздохом облегчения запираюсь внутри, отрешаясь от какофонии запахов и звуков.
Номер небольшой и вместе с тем уютный. Кровать с покрывалом в голубой цветочек, старый шкаф, довольно простецкие письменный стол и стул. Я подхожу к окну, избегая смотреть на свое жутковатое отражение, и, только когда мой нос прижат к стеклу, осмеливаюсь взглянуть на море, слабо различимое сквозь густую дымку. От неба и тумана его отделяют лишь едва заметно пенящиеся волны с белесыми гребешками, а так все – сплошь одна непроницаемая сизовато-серая пелена.
Меня вдруг пронзает острое желание взобраться на эту стену утесов над разбивающимися о них волнами. Шум дождя успокоил бы меня, а еще помог бы заглушить запах крови, который, кажется, витает повсеместно… Однако, если я сейчас отправлюсь на прогулку, слишком уж много людей увидят меня и столкнутся с моим растущим голодом. Первым делом надо подкрепиться.
Я достаю тот кусок сырой оленины. Боль пронзает десны, когда я вонзаю клыки и ем мясо, ощущая вкус собственной крови и крови животного. Это пресное блюдо и близко не сравнится по вкусу с человеческой кровью… Но я сразу же отбрасываю эту мысль, поскольку перед моим мысленным взором все еще маячат лица невинно убиенных мною людей – бродяги, на которого я налетела в ночь своего преображения; той несчастной молодой женщины, которую меня заставил умертвить Влад; и случайного прохожего, с которым я столкнулась возле доков. Все трое теперь – бездушные, бесцельно блуждающие тела, пустые оболочки, ковыляющие в мире тумана, где Влад прячет своих жертв и повелел мне прятать моих собственных. Я вижу их ясно как день, как фотографию самых темных моих деяний, и горло сжимается от раскаяния.
Влад убивает просто так, без зазрения совести. Он может, не задумываясь, опустошить полный матросов корабль или же, потехи ради, выцедить кровь у одинокой вдовы, а потом не только не станет сожалеть о содеянном, но, напротив, будет даже довольно улыбаться.
«Но я не уподоблюсь ему, – твержу я как клятву. – И никогда не испытаю удовольствия оттого, что причиняю людям боль и смерть».
Тут я замечаю на столе тарелку с пирожными и печеньем – комплимент от отеля. Невольная улыбка касается моих губ при виде слоеных пирожков с клубникой, любимого лакомства детства. Я заканчиваю свою постылую трапезу, отираю лицо и руки и неуверенно беру пальцами легкий воздушный десерт. Затем откусываю маленький кусочек и закрываю глаза, погружаясь в поток образов и ощущений.
Я чувствую тепло лета и вижу, как кусты клубники пускают корни в темную почву, а на побегах появляются блестящие плоды, сочные, красные и такие ароматные. Вот взбивается масло, молоко превращается в сладкие желтые комочки, которые затем смешивают в миске с мукой и сахаром. Сладко пахнущее тесто подрумянивается в духовке. Мама́ в гостиной смеется, когда мы с ней уплетаем по пирожку. В саду меня поджидает Мина, и наши липкие от джема пальцы соприкасаются, когда мы делим на двоих один пирожок. Развеваются на ветру белые платьица, резво бегут по росистой траве босые ноги, а лианы клематиса пьянят своим ароматом, как полузабытый сон.
На этот раз я уже не сопротивляюсь нахлынувшему на меня отчаянию. Опускаюсь прямо на пол, пачкая темную юбку оставшимся на пальцах джемом, и даю волю рыданиям. Нет, это не сожаление о том существовании, от которого я по своей доброй воле отказалась, – вернее, не совсем так. Просто я начинаю понимать, что можно тосковать по жизни, о которой я никогда не просила, по всем тем людям, радостям и переживаниям, которых у меня больше никогда не будет, коль скоро я окажусь заперта в замке Влада на вершине какой-то запредельно одинокой, открытой зимним ветрам горы. К тому времени, как слезы заканчиваются, я уже изнемогаю от печали, одиночества и неодолимой потребности вновь увидеть Мину и Артура.
Мой взгляд устремляется в туман за окном, и я усаживаюсь, расправив плечи, охваченная надеждой. Влад впервые обнаружил меня блуждающей в моих снах – будучи лунатиком, я шла прямо к нему, словно бы туман был тропой между явью и сном, мостом между живыми и мертвыми. Его тело находилось вдалеке, на корабле посреди моря, и тем не менее он одновременно пребывал со мной. Я ощущала прикосновение его рук, губ и языка еще до того, как он добрался до Англии, а сама я сейчас еще не слишком далеко от Мины и Артура. Может, туман способен точно таким же образом перенести меня в их сны?
Я встаю и спешу открыть окно.
«Перенеси меня к Мине! – мысленно взываю я, в то время как туман, клубясь, проникает в комнату. – Приведи меня к Артуру!»
Увы, ничего не происходит.
Я облокачиваюсь о стол и размышляю. Влад считал себя мечтателем вроде меня. Возможно, когда мы нашли друг друга в тумане, он как раз спал на том корабле – или же пребывал в состоянии, настолько близком ко сну, насколько подобное ему чудовище вообще способно на такое обыденное человеческое деяние. Если моя догадка верна, то Влад непременно находился в тот момент в одном из своих многочисленных деревянных ящиков с землей, потому как лишь в темной почве своей родины, в безопасности от палящего света солнца и людского любопытства, он может обретать покой.
  
Прямо в одежде я ложусь на кровать и, дав туману меня окутать, закрываю глаза, после чего в своем тоскующем воображении представляю себе Артура: рослая худощавая фигура, высокий лоб, зачесанные назад каштановые волосы и глаза, цвет которых в зависимости от освещения варьируется от орехового до зеленого. Я вижу милую ямочку на щеке, которую так и хочется поцеловать, и слышу низкий голос, нежно произносящий мое имя… Но хотя возлюбленный оживает перед моим мысленным взором, туман отказывается явить мне его во плоти.